Повседневная жизнь в Северной Корее

Когда я познакомилась с ней в 2004-м, я спросила, не жалеет ли она о переезде в Южную Корею. «Я не сунулась бы сюда, если бы мне было известно все, что я знаю сейчас», — ответила доктор Ким. Кроме нее, никто из беженцев не признался в этом прямо, хотя подозреваю, что и остальные испытывали нечто подобное. Невозможно было не заметить, что доктор Ким до сих пор выглядит, как типичная жительница КНДР. В волосах у нее красовалась черная бархатная ленточка, а яркая помада сразу же воскрешала в памяти фильмы 1960-х годов. Чи Ын напомнила мне членов Трудовой партии, которых я видела в центре Пхеньяна.

Однако несколько лет спустя, когда мы встретились снова, доктор Ким была уже совершенно другим человеком. Я едва узнала женщину, которая вошла в модный японский ресторан в Сеуле летом 2007 года: волосы, остриженные по плечи, джинсы, длинные серьги, свисающие из ушей. «Мне надоел этот убогий северокорейский стиль», — сказала она.

Чи Ын стала выглядеть значительно моложе, как студентка — кстати, фактически она ею и была. После нескольких лет обивания порогов ей все-таки пришлось смириться с неизбежным и в 40 лет начать учиться заново. Она жила в общежитии с однокурсницами, будучи почти на 20 лет старше их. Учиться было нелегко, но не потому, что северокорейское образование доктора Ким оказалось плохим, а потому, что в южнокорейской медицине используется английская терминология, совершенно ей незнакомая. Единственным иностранным языком, который Чи Ын изучала, был русский. Однако, несмотря на все трудности, она действительно выглядела помолодевшей и обновленной. После окончания четырехлетнего курса обучения она планировала возобновить карьеру врача, но на этот раз заниматься геронтологией. Ее мать умерла мучительной смертью от болезни Альцгеймера. Доктор Ким мечтала открыть дом престарелых или даже целую сеть таких домов. Она надеялась, что однажды, когда северокорейский режим падет, она сможет вернуться в Чхонджин и внедрить там южнокорейский подход к заботе о пожилых людях. Может быть, все это были лишь пустые мечты, однако они помогали Чи Ын преодолевать пропасть между прошлым и настоящим и облегчить груз вины за все то, что она оставила позади.

Горькая правда заключается в том, что многие северокорейские беженцы — люди с тяжелым прошлым и трудными характерами. Многие из них эмигрировали не только потому, что голодали, но и потому, что не могли вписаться в систему. И очень часто они переносили свои проблемы через границу.

Так получилось и с Ким Хюком. Когда он в 19 лет оказался в Южной Корее, он был таким же, как и раньше, — бедным, низеньким, бездомным, не имеющим родственников или знакомых, которые помогли бы ему устроиться.

Шестого июля 2000 года Хюк вышел из кехвасо № 12. Он был настолько слаб от недоедания, что едва мог пройти сотню метров, не останавливаясь для отдыха. Поселившись дома у приятеля, он стал обдумывать, что делать дальше. Вначале Хюк планировал вновь заняться контрабандой, принимая усиленные меры предосторожности, чтобы не попадаться полиции, но исправительный лагерь поколебал его уверенность. В 18 лет парень уже расстался с иллюзией неуязвимости, в плену которой подростки бесстрашно смотрят в лицо любой опасности. Он не хотел снова быть пойманным, не хотел новых побоев. Больше не было сил бегать. В КНДР у него ничего не осталось, а если бы он эмигрировал в Китай, там его все равно бы арестовали. Хюк понял, что единственный путь к выживанию — прорваться в Южную Корею. Он не представлял, как туда попасть, но слышал о южнокорейских миссионерах, которые помогали таким, как он, бездомным. Поэтому, в последний раз перейдя Туманган в сочельник 2000 года, он отправился искать церковь.

Южная Корея, самая христианская из азиатских стран после Филиппин, рассылает проповедников, распространяющих слово божие и гуманитарную помощь по всей Азии, а также Африке и Ближнему Востоку. Если в большинстве своем южные корейцы относятся к беженцам неоднозначно, то миссионеры всегда были неравнодушны к страданиям жителей КНДР. Тысячи южнокорейских проповедников — иногда совместно с американскими корейцами — приезжают в северо-восточные области Китая, где, действуя без особого шума, чтобы не привлекать нежелательного внимания властей, основывают маленькие незарегистрированные церкви в частных домах. По ночам их неоновые кресты пламенеют в самых глухих сельских уголках.

О других безопасных местах, где можно спрятаться, северные корейцы имеют самое смутное представление. Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев и основные неправительственные благотворительные организации не могут открыто нарушать китайские законы, запрещающие укрывать нелегальных мигрантов из КНДР, так что проповедники берут эту миссию на себя, предоставляя беглецам пищу и укрытие.