Повседневная жизнь в Северной Корее

Однако в глубине души Ми Ран была все той же бедной северокорейской девушкой с плохим сонбуном, в чьих жилах течет «дурная кровь». Ее личность сложилась под влиянием государственной пропаганды, а разочаровавшись в официальной идеологии, она долгие годы боялась пострадать за собственные убеждения. Ей пришлось стать черствой, чтобы проходить мимо мертвых тел, не замедляя шага. Она научилась доедать обед до последнего зернышка кукурузы или риса, не думая о своих маленьких учениках, умирающих от голода. Теперь ее мучили угрызения совести. Вина и стыд — типичные чувства северокорейских эмигрантов. Многие беженцы из КНДР ненавидят себя за то, что им пришлось сделать ради спасения собственной жизни.

В случае Ми Ран эта вина не была абстрактной. Спустя два с лишним года после нашего знакомства она наконец рассказала мне, что случилось с ее сестрами, оставшимися в КНДР: летом 1999 года (примерно через полгода после того, как Ми Ран прибыла в Южную Корею) служба госбезопасности почти одновременно арестовала обеих женщин, забрав их прямо из дома. Ми Хи (старшая сестра, красавица, которая вышла замуж за военного и в голодные годы щедро делилась с родственниками едой) и Ми Сук совершенно ничем не провинились перед государством. Они были верны своим родителям, своим мужьям и детям, верны Ким Чен Иру. Их забрали среди ночи — как в кошмарном сне, который часто снился Ми Ран, с той лишь разницей, что дети остались с отцами, получившими приказ подать на развод. По-видимому, сестер отправили в исправительный лагерь, причем надолго. Если учесть, что в 1999 году ситуация с продовольствием по-прежнему была ужасной, то, скорее всего, сестры умерли.

Их судьба тяжким бременем легла на остальных членов семьи, омрачая самые радостные моменты. Даже несмотря на то что Ми Ран родила здорового малыша, а ее брат Сок Чу поступил в австралийский университет, семья не могла обрести полного счастья. Это казалось несправедливым, ведь беженцы, прибывшие в Южную Корею несколькими годами позже, посылали деньги родственникам, оставшимся в КНДР, которые уже могли не опасаться репрессий и жить лучше, чем большинство сограждан. Может быть, с сестрами Ми Ран обошлись особенно жестоко, потому что их родные эмигрировали в числе первых, а также из-за того, что они были низкого происхождения. Мать Ми Ран, женщина со стальной волей, проявившая такую предприимчивость в голодные времена, заметно сдала, оказавшись в Южной Корее. Ей тогда было всего 62 года, но здоровье и самообладание оставили ее. Женщина позвала шамана-предсказателя, который заявил ей, что дочери живы, но от этого она стала еще беспокойнее.

Мать Ми Ран обратилась к религии. Еще девочкой, в докоммунистические времена, она ходила в чхонджинскую церковь и теперь вновь открыла для себя прежнюю веру. Она постоянно молилась, прося прощения за то, что предала своих дочерей.

Ми Ран не верила в бога, а значит, ей труднее было найти утешение. Мучаясь угрызениями совести, она не могла спокойно спать, постоянно думала о сестрах, хотя напряженный распорядок ее жизни вовсе не располагал к раздумьям. Садясь за руль своего «хёндай», она чувствовала, что за это заплатили несчастные Ми Хи и Ми Сук.

Думала она и о друге, который остался в КНДР. Ми Ран считала, что именно благодаря ему она смогла преодолеть преграды, которое ставило перед ней ее происхождение, и обрести уверенность в себе как женщина и как педагог. При ней Чон Сан никогда не критиковал северокорейское правительство, но он учил ее думать своей головой, сохраняя ясность и независимость мышления.

Когда мы встречались с Ми Ран, она часто упоминала своего бывшего парня. Мне казалось, ей приятно поговорить о первой любви, о чем она не могла рассказать ни матери, ни, тем более, мужу. Вспоминая, как Чон Сан впервые увидел ее в кинотеатре, или о том, как они гуляли в темноте ночи напролет, она захлебывалась, как восторженная школьница, секретничающая с подружками: «Вы только представьте себе! Три года, прежде чем взяться за руки! Шесть лет до первого поцелуя! Да и поцелуем это можно было назвать с натяжкой: он просто коснулся моей щеки!»

Я в шутку заметила, что только безответная или несостоявшаяся (как в данном случае) любовь может длиться вечно. Казалось, будто Ми Ран скучает не столько по своему бывшему парню, сколько по той молоденькой наивной девушке, которой была когда-то.

Я спросила у нее, знает ли она, что стало с Чон Саном после ее эмиграции.

«Наверное, он уже женат», — почти прошептала она, пожимая плечами с показным равнодушием. Она говорила, будто ни о чем не жалеет (ведь она любит своего мужа), кроме как о том, что ей пришлось покинуть Северную Корею, не попрощавшись с Чон Саном. Она вспоминала тот последний день в Чхонджине, когда увидела его на улице (если это был действительно он), но не решилась подойти, чтобы не рисковать.

«Знаете, у нас с ним существовала какая-то особая связь. Мне почему-то кажется, что однажды мы еще встретимся», — сказала Ми Ран в середине октября 2005 года, вскоре после первого дня рождения сына.