Позывной Верити (ЛП)

Мы обе рассмеялись. Предполагаю, что мы вдвоем были немного под кайфом — в объятиях Бензедрина мы петляли по освещенной лунным светом французской сельской местности, а люди, которых мы любили или с которыми работали, исчезали, словно догоревшие бенгальские огни. Трудно представить, что нас ждало бы, повстречайся кто-то нам на пути — мы чувствовали себя полными жизни и непобедимыми.

Мысль о том, что ее могут схватить, неприятна. Надеюсь, она выберется из Франции.

Теперь я Катарина Хабихт. Это не так пугающе, как казалось поначалу, — смена имени внесла столь огромные улучшения в повседневной жизни, что приложившаяся к этому опасность не в счет. Кому какая разница? Я не могла нервничать еще больше, чем сейчас.

Теперь я сплю в комнате Этьена — план «спрятаться на виду» во всей красе. Ко всему прочему, я прибрала к рукам некоторые его пожитки. Мы освободили один ящик для вещей Кете, купленных за незаконно добытые купоны Джули. В глубине ящика нашелся прекрасный швейцарский перочинный нож с консервным ключом и отверткой и блокнот — школьная тетрадь пятнадцатилетней давности. В одну из недель 1928 года Этьен Тибо решил стать юным натуралистом. Вполне в духе десятилетнего мальчишки — примерно в таком же возраст я разобрала граммофон Ба на запчасти.

Перечень птиц меня расстроил. Что сподвигло маленького мальчика из орнитолога превратиться в инквизитора Гестапо?

В этой комнате не нашлось подходящего тайника — Этьен наверняка знал их все. Две просевшие половицы, ниша под подоконником и дыра в штукатурке — все эти укромные местечки были забиты Вещами Маленького Мальчика. Он годами к ним не прикасался — они все были покрыты пылью, но уверена, он знает, что они по-прежнему здесь. Я храню этот блокнот и бортовой журнал в матрасе, который разрезала ножом Этьена.

Я с ним познакомилась. Испытание огнем для Кете. Катались на велосипедах с Амели и Митрайет — моя первая вылазка в поисках подходящего поля — три девушки на велосипедах, понимаете, веселый денек в хорошей компании, что может быть нормальнее? Мой велосипед принадлежал часовому, которого Пол застрелил в день моего приземления. Его слегка «переделали». И когда мы возвращались домой по главной дороге, то встретили Этьена, идущего в другую сторону, и, конечно же он подозвал сестер, чтобы узнать, кто я.

Я уклонялась, как могла, — улыбалась, словно идиотка, прятала лицо в плече, будто я слишком застенчива, чтобы заслуживать жить, хихикала и бормотала. Мой французский не улучшился, но меня научили нескольким ответам на приветствие, адресованное напрямую ко мне — а после разговор вели Митрайет и ее младшая сестра. «Она дочь двоюродной сестры мамы из Эльзаса. Их дом разбомбили, а маму убили. Она побудет у нас, пока ее папа не найдет новое жилье — она сейчас совершенно разбита, понимаете, не хочет об этом говорить...»

В чрезвычайных ситуациях они пользовались кодовым словом — МАМАН — и говорили напрямую ко мне по-немецки. Это был сигнал мне разразиться громкими рыданиями, на которое девушки должны были максимально шумно реагировать, утешая и успокаивая меня — и все по-немецки. Это шоу было предназначено для шокирования и смущения того, кто пристал к нам, чтобы они быстренько вернули наши документы, не слишком присматриваясь ко мне, и бежали в противоположном от нас направлении.

Мы много репетировали и довели этот спектакль до совершенства. И каждое утро с тех пор, как я перебралась жить в дом, Кадетт — Амели — прыгала на моей кровати, крича «Просыпайся, Кете! Иди кормить кур!» Думаю, они легко запомнили мое «имя», потому что знали меня лишь как Киттихок.

Итак, мы встретили Этьена. И, конечно же, весь разговор велся по-немецки, не только потому, что они говорили так дома, а еще и я, как их кузина, тоже должна была понимать его. Каждая толика меня вслушивалась в разговор в ожидании кодового слова, вплетенного в их беседу, которая с таким же успехом могла происходить с акцентом Глазго, что я точно так же не поняла бы! Мой девичий румянец не был фальшивым — складывалось ощущение, что мое лицо горит от страха и растерянности. Мне нужно было доверить девчонкам Тибо сделать самую тяжелую работу по моему прикрытию, объясняя брату ситуацию с кузиной, о которой он раньше никогда не слышал.

Но затем Этьен и Амели начали спорить, Амели все бледнела и бледнела с каждым сказанным им словом — думаю, как и я, — пока мне не показалось, что ее сейчас стошнит, и именно в этот миг вмешалась Митрайет, начав бросаться ругательствами предателю-брату в лицо и угрожая избить его. Он намертво застыл, сказал какую-то гадость Митрайет, после чего укатил прочь на своем велосипеде. Но вдруг остановился, повернулся ко мне, кивнул, чертовски вежливо и формально, и уехал.

Когда он оказался далеко за пределами слышимости, Митрайет выпалила по-английски:

— Мой брат — ДЕРЬМО! — Понятия не имею, где она выучила это слово — явно не от меня! — Он — ДЕРЬМО! — снова сказала она, потом повторила это по-французски, что оказалось сложнее понять мне, но легче для нее.