Позывной Верити (ЛП)

В этом путешествии принимали участие только мы втроем — что туда, что обратно дорога была очень опасной, не хотелось втягивать в это Папу Тибо. Его друг, хозяин машины, ехал на всех парах, с полным баком, словно колотушка, с выключенными фарами, а путь ему освещала лишь одна луна. Розали правда не хотела ехать подобно колотушке, исполняя свою обычную драму каждый раз, когда мы ехали под гору, кашляя и задыхаясь, словно умирающая героиня Диккенса, и в конечном итоге просто заглохла — двигатель все еще пыхтел, но машина остановилась. Просто не смогла ехать под гору. Дроссельная заслонка была полна, но цилиндры жалостно трещали, словно мы пытались поднять эту консервную банку в воздух.

— Да у вас дроссель не работает, — сказала я с заднего сидения. Водитель, конечно же, меня не понял, и ни я, ни Пол не знали, как будет дроссель по-французски — как оказалось «Le starter», что совсем не то же самое, что стартер по-английски. За этим последовало невероятное замешательство. Пол отчаянно пытался перевести, а водитель сопротивлялся советам «скользкой девицы», что бы это ни значило по-французски. Я более чем уверена, что дословно это переводится с любого языка как что-то вроде «пустышки» — ведь именно так меня называли каждый раз, когда не ожидали, что я могу с чем-то справиться — с управлением самолетом, использованием оружия, созданием бомбы — починкой машины, — поэтому за спорами мы потеряли пятнадцать минут.

В итоге, когда стало очевидно, что дроссель не заработает, водитель додумался подергать его, да приложил столько силы, что что-то наконец встало на место, и после нескольких громких покашливаний Розали неохотно завелась.

Ровно в такой же последовательности все это повторилось еще ТРИЖДЫ. ВСЕГО ЧЕТЫРЕ РАЗА. Машина останавливалась, я говорила, что не работает дроссель, Пол безуспешно пытался перевести, мы спорили пятнадцать минут, друг Папы Тибо поправлял дроссель, и Розали возвращалась к жизни и продолжала путь.

Мы потеряли ЧАС, ЦЕЛЫЙ ЧАС, и я кипела от гнева. Как и водитель-француз, который к тому времени устал кричать на то, что по-английски называется «скользкой девицей», которая была младше его дочери. Каждый раз, когда мы снова трогались в путь, Пол тянулся назад и обнадеживающе сжимал мою коленку, пока я наконец не пнула его, приказав держать его мерзкие лапищи при себе, и в итоге даже когда машина ехала, мы грызлись словно дворовые псы.

Я больше не боялась, что меня схватят нацисты, не переживала, что мы не успеем к прилету Лизандера, — и то, и другое было более чем вероятно, учитывая, сколько времени мы провели в дороге. Я была в ярости, потому что знала, что не так с машиной, и потому что они не позволяли мне что-то с этим сделать.

Когда машина остановилась ПЯТЫЙ РАЗ, я перелезла через Пола и выбралась из наружу.

— Не будь идиоткой, Киттихок, — сказал он сквозь сжатые зубы.

— Я пойду ПЕШКОМ к этому аэродрому, — сказала я. — Я знаю координаты, у меня есть компас. Я ПОЙДУ туда, и если вдруг опоздаю к прибытию самолета, то ПОЙДУ обратно в Ормэ, но если ты ЕЩЕ РАЗ заставишь меня сесть в эту французскую развалюху, ЕЩЕ ХОТЯ БЫ РАЗ, то тебе придется заставить этого француза-ИДИОТА, ведущего машину, открыть капот, чтобы я могла починить дроссель ПРЯМО СЕЙЧАС.

— Господи, у нас нет на это времени, мы уже на полтора часа опаздываем...

— ОТКРЫВАЙ КАПОТ ИЛИ Я ЕГО ПРОСТРЕЛЮ.

Я не хотела этого. Но угроза получилась весьма правдоподобная, по большей части из-за того, что мне в голову пришла идея поднять мой Кольт и направить его в голову водителю, тем самым заставляя его выйти из машины.

Он даже не заглушил мотор — двигатель все еще пыхтел, когда мы открыли капот консервным ножом от швейцарского ножа Этьена. Под ним все было чернильно-черным. Водитель сыпал проклятиями и жалобами, но Пол утешал его по-французски, в то время как я была решительно настроена исправить ситуацию. Я заставила одного светить мне фонариком, а второго — прикрывать свет курткой, чтобы нас не заметили. Ох — винт, который удерживал кабель от дросселя, вышел из пазов — СКОРЕЕ ВСЕГО ИЗ-ЗА ЭТИХ ЧЕРТОВЫХ УХАБОВ — клапан, который должен был перекрывать подачу воздуха в карбюратор, не закрывался полностью, и все, что мне нужно было сделать, — всего лишь закрутить винт с помощью карманной отвертки, которую я сперла у нацистов.

Я захлопнула капот, наклонилась к водительскому сидению и дернула дроссель, и двигатель взревел, словно прайд счастливых львов.

Затем я залезла обратно на свое девичье место и не проронила ни слова, пока мы ехали к полю, через полтора часа после того, как улетел самолет. Большинство членов приемной комиссии тоже разъехались кто куда, и лишь двое человек все еще ждали нас на случай, если произошло что-то ужасное.