Позывной Верити (ЛП)

Меня пугает мысль о том, как Джули удалось рассказать все это, находясь в одной комнате с капитаном. По-видимому, они говорили по-английски, а та девушка-рабыня должна была переводить все капитану, поэтому она либо не поняла, либо не стала переводить, что отчасти доказывает точку зрения Джули. Она называла ее «ангелом» — «l’ange» — чертовски неловко, на мой вкус, не удивительно, почему девчонка помалкивала. Во французском языке это слово было мужского рода, а не простое существительное, как в английском. Прямой перевод ее фамилии с немецкого — Энгель.

Иногда Джули заставляла меня завидовать — ее уму, умению ладить с мужчинами, ее аристократизму — охоте на тетеревов, швейцарской школе и знанию трех языков, тому, что ее представили Королю в бальном платье голубого шелка, — даже ее назначению Кавалером Ордена Британской империи после того, как она поймала тех шпионов, будто ее в рыцари посвятили, и особенно ее обучению в Оксфорде — и я НЕНАВИЖУ СЕБЯ за то, что смею завидовать.

Все, о чем я могу думать сейчас, — это где она и как сильно я ее люблю. И снова начинаю плакать.

Мне снилось, что я лечу с Джули. Я везла ее домой, в Шотландию, на Большой Гарпии Димны. Мы летели вдоль побережья Северного моря, солнце висело низко на западе — небо, море и песок были золотыми, как и лучи света, окружающие нас. Никаких аэростатных заграждений или чего-то еще — лишь чистое небо, словно в мирное время. Но время было далеко не мирное, было лишь настоящее, поздний ноябрь 1943, а западные холмы Чевиот-Хиллс покрывал первый снег.

Мы низко летели над длинным пляжем столь прекрасного Линдисфарна, но самолет продолжал набирать высоту, а я отчаянно с этим боролась. Прямо как с Лизандером. Напуганная, волнующаяся и уставшая одновременно, злая на небо за его красоту в тот миг, когда мы на грани крушения. А потом Джули, сидящая рядом со мной, сказала:

— Позволь помогу.

Во сне Большая Гарпия имела двойное управление, как у Типси, и Джули взялась за второй штурвал, мягко наклоняя его вперед, и вдруг мы управляли самолетом вместе.

Все давление исчезло. Больше нечего было бояться, не с чем бороться, ведь мы вдвоем летели, вдвоем управляли самолетом, рука об руку в золотом небе.

— Проще простого, — сказала она и рассмеялась, а я вторила ей.

Ох, Джули, узнала бы я, что ты мертва? Почувствовала бы, что тебя не стало, словно электрический ток, волной поразивший сердце?

Амели только что видела казнь в Шато де Бордо. Сейчас его называют Замком Палачей. У местных детей выходной в четверг, а не в субботу, и Амели вместе с друзьями отправилась в дешевенькое кафе в Ормэ, которое, как оказалось, находилось прям у дороги с тыла здания Гестапо. Амели с друзьями сидели в кафе у окна и заметили, как в переулке начала собираться толпа — будучи детьми, им было любопытно, что происходит — как оказалось, эти ублюдки поставили гильотину прям на заднем дворе и пытали людей...

Дети видели. Они не знали, что там происходит, и никогда бы не пошли смотреть на такое, но, как сказала Амели, они пришли, когда все уже началось, и увидели. УВИДЕЛИ КАК ЭТО ПРОИЗОШЛО. Она рыдала весь вечер, успокоить ее не представлялось возможным. Они видели, как убили девушку — Амели узнала ее — та училась в ее школе, но поскольку была на несколько лет старше, то уже выпустилась — что, если бы это была Берил? Или сестра Берил? Именно так и происходит — твоих одноклассников казнят как шпионов. Раньше я не понимала этого, правда не понимала. Быть ребенком и переживать, что в какой-то миг на голову свалится бомба, ужасно. Но быть ребенком и переживать, что полиция может обезглавить тебя, — нечто совсем из ряда вон. Чтобы описать это, не существует слов. Каждый новообретенный страх был чем-то, что я НЕ ПОНИМАЛА, пока не оказалась здесь.

Когда мне было восемь, еще до Депрессии, мы ездили в Париж на каникулы — я немного помню, как мы на лодке плавали по Сене, как видели Мону Лизу. Но больше всего запомнилось, как мы с дедушкой взобрались на самую верхушку Эйфелевой башни. Вверх мы поехали на лифте, но весь путь вниз проделали пешком, остановившись на первом уровне, откуда было видно бабушку в парке, в большой новой шляпе, которую она купила тем утром, и как мы помахали ей — она выглядела так роскошно, одна посреди Марсового поля, что вы никогда бы не подумали, что она не француженка. Она сфотографировала нас, и несмотря на то, что мы были так далеко и на фото нас не видно, я знала, что мы там есть. А еще помню маленький магазинчик, в котором дедушка купил мне на память маленькую золотую Эйфелеву башню на золотой цепочке, и она все еще есть, дома, в Стокпорте.

Это ведь было не так давно. Что не так с этим миром? Маман Тибо отпаивала Амели кофе с молоком за большим кухонным столом, а мы с Митрайет по очереди крепко ее держали, обмениваясь поверх ее головы взглядами, полными ужаса. Она говорила без умолку. Но я понимала через слово. Митрайет шепотом примерно переводила: