Позывной Верити (ЛП)

— Я плюнула на шарф — словно презирая ее, понимаешь? — и скомкала его, прижимая обратно к ее ладони. Потерла влажным шелком по ее коже, чтобы растереть цифры, и сжала ее безвольные пальцы вокруг него, так что никто и никогда не интересовался куском ткани в чернилах, не спрашивал ее о нем. А поскольку она занималась подделкой талонов на питание как раз перед тем, как ее поймали под предлогом поездки к какой-то выдуманной престарелой бабке, никого не удивило, что ее руки измазаны чернилами.

У наших ног приземлилась стайка полных надежды голубей. Я всегда поражалась тому, как они вспархивают и приземляются — никогда не прыгая и не сбиваясь, а ведь никто их этому не учил, они делали это инстинктивно. Летающие крысы, однако как красиво они приземлялись.

— Как ты узнала, для чего ей нужен был номер? — спросила я наконец.

— Она мне сказала, — ответила Анна.

— Нет.

— Она мне сказала. В конце, когда закончила. Она писала чепуху. Я отобрала ручку, чтоб она прекратила, и она отпустила ее, не сопротивляясь. Она устала. Мы ее измотали. Она взглянула на меня полными надежды глазами — больше не было оправданий, не было отсрочек. Все приказы Фербера держались в тайне, но мы обе знали, что он приказал фон Линдену. Куда ее должны были сослать.

Она ударила тыльной стороной ладони по перилам для пущего драматизма и взяла сигарету, словно та была ручкой.

— На своей ладони я написала: 72 К4 ШдБ.

Она затянулась сигаретой-ручкой, дабы успокоиться.

— Она была единственной, кто мог это увидеть. До того, как высохли чернила, я сомкнула пальцы и размазала цифры. Подобрала написанные ею страницы и перемешала их.

— «Это мое», — сказала она. Я знаю, что она не говорила о стопке бумаг и карточек, которые я складывала. Она говорила о справочном номере из архива, который я написала на руке.

— «Какая тебе с этого польза?» — спросила я. А она ответила: «Никакой. Больше никакой. Но если бы я могла...»

— «Что бы ты с ним сделала?» — тихо задала я вопрос. — «Что я могу с этим сделать?»

Она закатила глаза, словно загнанная в угол крыса. «Взорвать к чертям это место. Оно этого достойно».

Я прижала стопку ее бумаг к груди. Ее инструкции. Она глядела на меня с таким вызовом в глазах...

«Анна, Ангел Отмщения», — сказала она и рассмеялась. Она рассмеялась. А затем сказала: «Что ж, теперь это твоя ноша».

Анна выбросила окурок в Пуату и закурила снова.

— Тебе нужно идти домой, Кете, — вдруг сказала она. — Эта англичанка, продающая мотоциклы евреям, эта Мэдди Бродэтт тебя до добра не доведет. Тебе нужно возвращаться домой в Эльзас завтра, если это возможно, и позволить ступить в игру Мэдди.

Убрать Кете со сцены еще до того, как случилось непоправимое, — решение имеющее смысл. Это будет безопасно для семьи Тибо. Но мысль о том, что придется снова скрываться, мне ненавистна. Завтра ночью я вернусь на чердак амбара, а там сейчас еще холоднее, чем было в октябре.

— А как же ты? — спросила я.

— Я вернусь в Берлин. Запросила перевод несколько недель назад, когда мы только начали допрашивать ее и того никчемного французского ребенка. Господи. — Она вздрогнула, яростно затягиваясь сигаретой. — Какое же дерьмовое задание мне досталось. Равенсбрюк и Ормэ. По крайней мере, когда я изготавливала препараты для Нацвайлера, я не видела, как они их применяют. Так или иначе, я здесь только до Рождества.

— Тебе здесь будет безопаснее. Мы бомбили Берлин, — сказала я. — И будем бомбить еще недели две.

— Ja, знаю, — ответила она. — Мы тоже слушаем БиБиСи. Берлинский Блитц. Что ж, наверное, мы это заслужили.

— На самом деле, не думаю, что этого вообще хоть кто-нибудь заслуживает.

Вдруг она обернулась и одарила меня тяжелым взглядом своих бледных, стеклянно-зеленых глаз.

— За исключением Замка Палачей, верно?

— А ты как думаешь? — огрызнулась я. Она пожала плечами и повернулась в сторону Площади Ласточек. Ее время было на исходе.

Вы знаете, она мне кое-кого напомнила. И это форменное безумие. Она напомнила мне Еву Зайлер.

Не совсем Джули, не в ее обычном состоянии, но Джули, когда та сердилась. Вспомнилось, как она рассказывала мне о своем ложном допросе во время тренировок в УСО, нарушив Закон о государственной тайне, — это единственный на моей памяти раз, когда она курила так же неистово, как Энгель, и ругалась, словно сапожник. «И через шесть часов я поняла, что больше не могу это терпеть, но я была бы не я, если бы просто выдала им свое имя. Поэтому я притворилась, будто шлепнулась в обморок и они, запаниковав, кинулись за доктором. Тупицы.»

На обратном пути мы с Энгель почти не разговаривали. Она предложила мне очередную сигарету, но я засомневалась.

— Ты никогда ничего не давала Джули.

— Ничего не давала Джули! — Энгель удивленно рассмеялась. — Я, черт возьми, выложила ей половину своего жалованья сигаретами, этой маленькой шотландской дикарке! Она почти обанкротила меня. Прокурила все пять лет твоей карьеры пилота!

— Она никогда не упоминала об этом! Даже не намекала! Ни разу!