Позывной Верити (ЛП)

— Старше! — воскликнула она. — Ужасно боюсь постареть.

Мэдди усмехнулась и передала ей половину булочки.

— И я. Хотя больше, наверное, я боюсь умереть. Но с этим вряд ли что-то можно сделать.

— Моя очередь?

— Ты назвала четыре. Не считая ногтей. Осталось шесть.

— Ладно. — Квини умышленно разделила булочку на шесть равных кусочков и разложила их вокруг блюдца. Затем, один за одним, она окунала каждый кусочек в чай, называла страх и съедала их:

— Пятым по списку идет носильщик колледжа Ньюбери Блими, ну он и тролль. Я была на год младше всех остальных первокурсников и боялась его, даже когда он не ненавидел меня. А ненавидел потому, что я учила немецкий, а он был уверен, что мой преподаватель — шпион! Уже пять, верно? Шестой пункт — высота, боюсь ее, потому что мой старший брат привязал меня к водостоку на крыше нашего поместья, когда мне было пять, и забыл на весь день. Все пятеро получили тогда хорошую взбучку за это. Семь — привидений, в смысле, привидений в общем, а не семь привидений. Но об этом здесь не стоит волноваться. Привидений я боюсь, наверное, потому, что боюсь темноты.

Квини смыла это неприятное признание глотком чая. Мэдди уставилась на нее с растущим изумлением. Они все еще сидели друг напротив друга, упершись ладонями в подбородок, и Квини, казалось, не хотелось заканчивать. Она говорила о своих страхах очень серьезно.

— Номер восемь, попасться на краже винограда в теплице на огороде. За такое тоже давали розг. Конечно, мы уже достаточно взрослые, чтобы нас били розгами и чтобы воровать виноград. Девятый пункт — убить кого-то. Нарочно или неумышленно. Вчера я спасла жизнь этому немецкому пилоту или разрушила ее? Ты тоже к этому причастна — ты сказала, где его искать. Ты несешь ответственность. Думала об этом?

Мэдди не ответила. Она размышляла над этим.

— Может быть, после первого раза относишься к этому проще. Десятый страх — потеряться.

Квини окунула кусочек булочки, обозначающий десятый пункт, в чай и посмотрела Мэдди в глаза.

— Теперь я вижу, что ты настроена скептически и склонна верить всему, что я тебе скажу. И, возможно, я не очень беспокоюсь о привидениях. Но боюсь потеряться. Ненавижу бродить по этому аэродрому. Каждый новый барак выглядит как предыдущий. Господи, а их здесь сорок! И все рулежные дорожки и приангарные площадки, кажется, каждый день меняются. Пыталась использовать самолеты как ориентиры, но они каждый раз переставляют их.

Мэдди захохотала.

— Мне жаль того потерянного немецкого пилота, — сказала она. — Понимаю, что не должно быть, но жаль. Но я видела стольких наших растерянных пилотов во время их первого полета над Пеннинами. Это только кажется, что невозможно перепутать Англию и Францию. Но кто знает, о чем ты думаешь, когда все твои товарищи разбиты в пух и прах, а ты летишь в сломанном самолете. Возможно, это был его первый полет в Англию. Мне ужасно жаль его.

— И мне, — мягко сказала Квини и проглотила остатки чая так, словно там был виски.

— Допрашивать его было чертовски отвратительно?

Квини загадочно прищурилась.

— «Беспечные разговоры стоят жизней». Я поклялась никому не рассказывать.

— Ох! — Мэдди покраснела. — Конечно. Извини.

Оператор села ровно. Она посмотрела на свои сломанные ногти и пожала плечами, затем провела рукой по волосам, чтобы убедиться, что они в порядке. Поднялась, потянулась и зевнула.

— Спасибо, что поделилась булочкой, — сказала она, улыбаясь.

— Спасибо, что поделилась страхами!

— Ты все еще должна мне парочку.

Но прозвучала воздушная тревога.

Ормэ, 11 ноября 1943

К истории не относится

Должна рассказать про вчерашний допрос, потому что это было так смешно.

Энгель в отчаянии похлопала по стопке исписанной отельной бумаги и сказала фон Линдену:

— Прикажите ей написать про знакомство с Бродэтт. Это описание операции с радарами — ничего не значащий бред.

Фон Линден издал звук, похожий на тихое дуновение ветерка во время задувания свечи. Мы с Энгель уставились так, словно у него рога выросли. (Это был смех. Его губы не дрогнули от улыбки, думаю, его лицо просто сделано из гипса, но он определенно смеялся.)

— Фрёйлин Энгель, вы не литературовед, — сказал он. — Английского летного офицера учили слагать повести. Она накаляет обстановку.

Ей богу, Энгель уставилась на него. Я, конечно же, воспользовалась возможностью проявить твердолобое Уоллесовское высокомерие:

— Я не англичанка, безграмотные вы немецкие ублюдки, я ШОТЛАНДКА.

Энгель добросовестно ударила меня, чтоб я умолкла, и сказала:

— Она не пишет роман. Она докладывает.

— Но пользуется литературными образами и приемами, как в романах. И знакомство, о котором вы говорите, уже произошло. Вы читаете о нем уже четверть часа.

Энгель с остервенением начала перебирать страницы, листая назад.