Право на жизнь. История смертной казни

Лаваль был настолько уверен, что сможет доказать свою невиновность, что уже в тюрьме обсуждал с близкими возможность возобновления политической деятельности. Свидетельствуя на процессе Петена, он достаточно логично и обоснованно отбивал обвинения, предъявлявшиеся ему. На заключение перемирия он никак не мог повлиять, законы против евреев были приняты по инициативе Петена, а он даже пытался хотя бы часть евреев спасти, политика коллаборационизма была логична, потому что Франция вышла из войны и другого выхода у нее не было…

Но когда начался процесс над самим Лавалем, сразу стало ясно, что его исход предрешен. Если Петена во времена оккупации многие подозревали в двойной игре и тайных симпатиях к антигитлеровской коалиции, то Лаваля дружно ненавидели. Когда он предстал перед такой же комиссией из 24 человек, как и на суде Петена, ее члены стали выкрикивать оскорбления в его адрес. Особенно возмущались депутаты парламента, многие из которых были знакомы с ним в течение многих лет. Лаваль машинально стал обращаться к некоторым из них на ты, что вызвало новый взрыв возмущения. Его ответы на вопросы судьи быстро перешли в грубую перепалку. При этом надо отметить, что и судья Пьер Монжибо, и обвинитель Андре Морне, участвовавшие в обоих процессах, служили режиму Виши и присягали Петену. Может быть, теперь их излишняя резкость и непримиримость были вызваны желанием обелить себя? Монжибо сразу же заявил, что процесс должен завершиться в течение двух недель. Всем было понятно, почему поставлены такие сжатые сроки: приближались выборы.

Адвокаты Лаваля, возмущенные ходом процесса, отказались в нем участвовать. Через несколько дней коллегия адвокатов рекомендовала им не покидать их подзащитного, но тогда уже сам Лаваль отказался принимать участие в процессе. Смертный приговор был вынесен в его отсутствие. Де Голль отказал адвокатам, просившим провести новый, более справедливо организованный процесс. Лаваль не стал подавать прошение о помиловании. В день казни он пытался покончить с собой, но тот самый цианистый калий, который он держал при себе уже несколько лет, выдохся. Его привели в чувство, промыли желудок, после чего расстреляли. Лаваль крикнул перед смертью: «Да здравствует Франция!», из окон тюрьмы, где содержались другие коллаборационисты, доносились крики: «Убийцы!» и «Да здравствует Лаваль!»

Легко предположить, что это кричали гнусные коллаборационисты, запятнавшие себя сотрудничеством с нацистами. Но с другой стороны – вот пример, подтверждающий одно из распространенных и очень убедительных возражений против смертной казни. Любой преступник, обреченный на смерть, оказывается окружен ореолом мученичества, который был бы намного слабее, если бы этот же человек оказался на всю жизнь заключен в тюрьму.

То, что Петен и Лаваль были людьми с весьма сомнительными убеждениями, проводившими преступную политику, едва ли может вызывать сомнения. Заслужили ли они смертные приговоры? На этот вопрос, вероятно, даже не все убежденные сторонники смертной казни сразу дадут однозначный ответ. Историки уже много лет спорят об уровне личной ответственности каждого из них, о том, кто конкретно принимал те или иные преступные решения. И главное даже не в этом – оба смертных приговора были вынесены крайне пристрастным судом, куда входили, с одной стороны, люди, имевшие все основания ненавидеть подсудимых, а с другой – те, кто был связан с тем самым преступным режимом, за создание которого осудили Петена и Лаваля. Жена Лаваля после его смерти с возмущением заявила английскому журналисту: «Судить человека и не дать ему высказаться – во Франции так не делают».

Петен и Лаваль были отвратительны. Но значит ли это, что их можно было судить таким образом? Если бы их судили в более спокойной обстановке, то приговор мог бы быть совсем другим – и, кстати, куда больше важных подробностей всплыло бы на поверхность. Если бы Лаваль остался жив, то через некоторое время адвокаты смогли бы добиться повторного процесса, менее пристрастного и поспешного.

А вот Робера Бразильяка судили и вовсе всего шесть часов. Обсуждение приговора заняло 20 минут, после чего он был приговорен к смертной казни. Судья тоже был одним из тех, кто служил при режиме Виши. При этом, в отличие от Лаваля и Петена, Бразильяка – человека, безусловно, омерзительного – судили только за слова. Он лично не сделал ничего преступного и не отдавал преступных приказов. Он призывал – это безусловно. Обвинитель говорил о восхищении Бразильяка Германией и о том, что тот осуждал Сопротивление. Он постоянно напоминал присяжным о гомосексуальности подсудимого и заявлял, что тот «спал с неприятелем».