Право на жизнь. История смертной казни

Это не противоречит тому, что она признает право на существование казни, называя ее «некоторым лекарством больного общества». После этого императрица, явно вдохновленная книгой Беккариа, долго рассуждает о необходимости смягчения наказаний в принципе, о том, что жестокие наказания не снижают уровень преступности, и, наконец, отмечает, что «весьма худо наказывать разбойника, который грабит на больших дорогах, равным образом как и того, который не только грабит, но и до смерти убивает. Всяк явно видит, что для безопасности общенародной надлежало бы положить какое различие в их наказании». Далее следует мысль, и сегодня часто используемая противниками смертной казни в споре с теми, кто утверждает, что страх перед наказанием является сдерживающим фактором: «Есть государства, где разбойники смертного убийства не делают для того, что воры, грабительствующие только, могут надеяться, что их пошлют в дальние поселения; а смертноубийцы сего ожидать не могут ни под каким видом».

Можно предположить, что если бы идеи «Наказа» были воплощены в жизнь, то в новом законодательстве количество преступлений, карающихся смертной казнью, резко сократилось бы и смертные приговоры выносились бы только тем, кто «отнял у кого жизнь или предпринял отнять». Но дальше история о применении идей Просвещения в России делает неожиданный поворот.

В 1767 году в Москве в Успенском соборе торжественно начались заседания Уложенной комиссии, состоявшей из более чем полутысячи депутатов со всей страны. Представители дворянства, горожан, крестьян, казаков и «иноверцев» явились с наказами от своих избирателей, но при этом на первых заседаниях им торжественно зачитали и «Наказ» императрицы. Далее последовало разочарование, вызванное, впрочем, не только решением вопроса о наказаниях. Комиссия оказалась не слишком работоспособной. Вот как сказал об этом в 1892 году в своей речи в Казанском университете известный историк права Н. П. Загоскин:

…грустное впечатление производит вообще чтение громадного большинства (не говорим о весьма немногих светлых исключениях) депутатских наказов, в особенности в сравнении с Большим Наказом… Особенно рельефно сказывается это непримиримое противоречие между Большим Наказом и депутатскими наказами в области уголовного права. Екатерина II выступает в своем Наказе с гуманными доктринами, внушенными ей сочинениями бессмертного Беккария, этого полубога мысли XVIII века, – а депутатские наказы не хотят или не могут возвысится выше устрашительной системы Уложения 1649 года и Воинского Устава 1716 года, с ее леденящими кровь видами смертной казни, с ее членовредительными карами, – раздроблением членов, рванием ноздрей, урезанием ушей и языков, с ее застенками и адскими пытками[96].

Депутаты, в отличие от императрицы, совершенно не хотели ни отменять смертную казнь, ни смягчать наказания. Знакомая картина: и сегодня сторонники смертной казни, кажется, в большинстве. Или, по крайней мере, их голоса слышнее…

Интересно понять, каким оказалось бы новое Уложение, если бы оно все-таки было составлено. Смирилась бы императрица с мнением депутатов или же, как это делала Елизавета, продолжила – хотя бы в вопросе о наказаниях – настаивать на своем? Но новый свод законов так и не был создан, Уложенную комиссию распустили под предлогом начала войны с Турцией, а после окончания войны больше не созывали.

Формально зверские законы Соборного уложения продолжали действовать, но в реальности «мораторий», введенный Елизаветой Петровной, оставался в силе. За всю екатерининскую эпоху в исполнение было приведено всего несколько смертных приговоров. В 1764 году казнили Василия Мировича, пытавшегося освободить заточенного в крепости свергнутого императора Ивана Антоновича, в 1771 году после Чумного бунта в Москве повесили дворового Василия Андреева и купца Ивана Дмитриева, а также Алексея Леонтьева и Федора Деянова – всех их признали виновными в том, что они натравили толпу на архиепископа Амвросия.