Право на жизнь. История смертной казни

Робера-Франсуа Дамьена, легко ранившего в 1757 году короля Людовика XV перочинным ножиком, казнили в течение нескольких часов. Говорили, что даже любившие зрелище казней парижане под конец стали просить скорее его прикончить. В данном случае никакого смягчения приговора не последовало, а приговорили Дамьена к тому, чтобы после публичного покаяния «в …телеге доставить на Гревскую площадь и после раздирания раскаленными щипцами сосцов, рук, бедер и икр возвести на сооруженную там плаху, причем в правой руке он должен держать нож, коим намеревался совершить цареубийство; руку сию следует обжечь горящей серой, а в места, разодранные щипцами, плеснуть варево из жидкого свинца, кипящего масла, смолы, расплавленного воска и расплавленной же серы, затем разодрать и расчленить его тело четырьмя лошадьми, туловище и оторванные конечности предать огню, сжечь дотла, а пепел развеять по ветру»[105]. Здесь тоже в процессе казни не все удавалось сразу, что усиливало мучения приговоренного, – но явно не из-за неумения палачей, так как во Франции в то время казнили достаточно часто, а просто из-за сложности манипуляций, производившихся над несчастным. Пугачев же, называвший Екатерину своей неверной женой, приказавший казнить множество дворянских семей, сражавшийся против царских солдат, заслужил милосердие.

И дело не в разнице характеров Людовика XV и Екатерины II – в России, как ни странно это звучит, к тому времени складывалось новое отношение к казни. Происходило это вопреки протестам сенаторов и желаниям многочисленных зрителей, но происходило…

Кстати, «сенат, после казни Пугачева и его сообщников, велел немедленно уничтожить все орудия казни и по отношению к смертным приговорам снова руководствоваться впредь указом от 30 сентября 1754-го года, приостанавливающим, как мы это знаем, действие смертной казни»[106].

При Александре I была предпринята еще одна попытка создать новое Уложение, и комиссия, разработавшая в 1813 году проект, сделала несколько шагов назад по сравнению с тем, чего хотели императрицы XVIII века, – она оставила смертную казнь за те же разряды преступлений, что и в Соборном уложении, убрав, правда, жуткие средневековые способы убийства и сохранив только повешение и обезглавливание. Впрочем, почти из каждого разряда были убраны те преступления, за которые в XIX веке казнить было бы уже странно. Так, под «преступлениями против веры» подразумевалась только хула на Бога и Богородицу – за воровство из церкви или воспрепятствование совершению службы уже не должны были казнить, а «преступления политические» карали смертью лишь в тех случаях, которые сегодня назвали бы изменой, – это восстание против власти, шпионаж, сдача города врагу. Что характерно, за недоносительство наказание уже не предполагалось. За время, прошедшее после царствования Алексея Михайловича и Петра Алексеевича, представления о чести сильно изменились. Особо выделялся новый разряд – «преступления против порядка управления», куда входило такое неожиданное действие, как освобождение преступника силой из тюрьмы. Из всех убийств заслуживающим смертной казни теперь считалось только убийство детьми родителей, а преступления против собственности, каравшиеся смертью, свелись к поджогу и поджогу, соединенному с убийством.

Как видим, эта система наказаний еще во многом воспроизводила старинные представления о самых тяжких преступлениях, хотя уже в сильно модернизированном виде. За продажу табака никакое наказание не предусматривалось.

Кроме того, применялся принцип Елизаветы – ни одна смертная казнь не должна была приводиться в исполнение без утверждения государем. Но даже в таком виде проект Уложения вызвал нарекания со стороны членов Государственного совета. «Когда благодетельными самодержцами России отменена смертная казнь, то восстановление ее в ново издаваемом уставе, при царствовании Александра I, невольно приводит меня в трепет и смущение!» – писал в своей записке адмирал Мордвинов, известный противник смертной казни[107]. Устав, кстати говоря, издан не был, и в Александровскую эпоху никого не казнили – за исключением периода войны с Наполеоном, когда обстоятельства были экстремальными. Это, правда, означало, что Соборное уложение формально продолжало действовать – некоторых декабристов, например, приговорили к четвертованию, но приговор был смягчен Николаем I.

Было совершенно ясно, что законы невероятно устарели, и в начале 1830-х годов началась работа над новым сводом законов. И снова неожиданность. Тридцатые годы – правление «Николая Палкина», жестокого и сурового Николая I, повесившего пятерых декабристов, кроваво подавившего Польское восстание, заткнувшего все рты, кроме восхвалявших власть… Казалось бы, чего можно от него ожидать?