Право на жизнь. История смертной казни

Стройный красавец, поэт Руперт Брук, которого при жизни называли «Аполлоном», «принцем», сегодня известен прежде всего своим стихотворением «Старый дом викария. Гранчестер», где он в красивых – иногда лирических, иногда забавных – стихах воспевает старую добрую Англию, ее сельское идиллическое спокойствие и противопоставляет ее душному Берлину, где поэт «потный, больной, страдающий от жары» рядом с «пьющими пиво немецкими евреями» вспоминает прекрасную деревушку близ Кембриджа, где он провел несколько спокойных (на самом деле полных веселья и бурного общения) лет. В его воображаемом Гранчестере жизнь замерла, в конце он мечтательно спрашивает: «Застыли ли стрелки церковных часов на без десяти три? Остался ли еще мед к чаю?» Но лиричный Брук, как и все его поколение, жаждал оказаться на войне. Его не сразу взяли в армию, так как у светловолосого гиганта обнаружились проблемы со здоровьем. Пришлось пустить в ход связи среди военных, и в марте 1915 года Брук вместе с другими солдатами отправился на корабле в путь в неизвестном направлении – их везли к турецким берегам, на полуостров Галлиполи, где была задумана масштабная военная операция.

В декабре 1914 года, готовясь к войне и, конечно же, как предполагал образ поэта, к героической смерти, он написал стихотворение «Солдат», первые строки которого в переводе Набокова звучат так:

Лишь это вспомните, узнав, что я убит:

Стал некий уголок средь поля, на чужбине

Навеки Англией. Подумайте: отныне

Та нежная земля нежнейший прах таит.

Реальность оказалась не такой красивой, а смерть не героической и не прекрасной.

Брук, получивший классическое образование, угадал, куда их везут, и написал в письме, полном энтузиазма в ожидании приближавшегося конфликта (который окажется кровавым поражением): «Как ты думаешь, может быть, какую-то крепость на краю Азии надо будет усмирить, и мы высадимся и нападем на нее с тыла, а они выйдут за стены и встретят нас на равнине перед Троей?»

Ничего здесь нет о том, как сотни людей расстреливали из пулеметов, пока они снова и снова пытались атаковать окруженные колючей проволокой холмы в надежде переломить ужасающую патовую ситуацию…

По пути, в Египте, Брук заболел дизентерией, получил тепловой удар, а потом заражение крови из-за того, что какая-то муха укусила его в губу. Он умер 23 апреля, в день святого Георгия и день рождения Шекспира… Этот героический Аполлон, несостоявшийся великий воин был сражен мухой. Его похоронили на греческом острове Скирос[114].

Казалось бы, при чем тут Руперт Брук? Да просто при том, что он, как и многие другие молодые люди его поколения в разных странах, воспевал жизнь, предположительно завершавшуюся героической смертью ради высших ценностей – страны, нации, государства, расы… Он должен был погибнуть, защищая не друзей, не родных, не невесту – а Англию.

Все эти красивые героические представления были принесены в окопы Первой мировой войны и после встречи со вшами и артиллерийскими снарядами, газовыми атаками и бомбами пережили сильную трансформацию. Кто-то пришел к абсолютному отрицанию какой-либо войны и вообще любого подавления личности, а кто-то, наоборот, как почему-то очень часто происходит после войны, начал искать оправдание произошедшему и остановился на мысли о том, что все ужасы были не зря – все совершалось ради высшей цели, а значит, люди погибли не напрасно. Или, наверное, можно сказать по-другому: солдаты убивали не напрасно.

Как отметила одна британская исследовательница, «люди на войне прежде всего убивают, а не умирают». В своем анализе Первой мировой она приводит примеры того, как и офицеры и солдаты убивали с восторгом, цитирует слова «застенчивого и чувствительного солдата», который «рассказывал, как он в первый раз проткнул немца своим штыком и испытал восхитительное чувство удовлетворения»[115].