Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

Мне было так спокойно, что в тот вечер ощущение тоски по дому даже близко не подобралось ко мне. Ужасная правда заключалась в том, что в этот момент Ма-Ма не было нигде в моих мыслях. Беспокойство о ней проявлялось только в болях в животе, время от времени дававших о себе знать: настолько я опасалась услышать дурные вести, когда вернусь к Ба-Ба.

Этот покой никуда не делся и следующим утром, когда я проснулась. Часы на стене сообщили мне, что сейчас десять утра – еще рано! – и я снова открыла книгу, смакуя свободу, которую давали мне собственные четыре стены и дверь. За дверью слышались звуки пробуждавшегося семейства: характерное пиликанье карманной игры Тина; Лин А-И жарила ю-тяо[83], вкусные длинные пончики, отчего у меня текли слюнки; ее муж без слов подпевал китайским мелодиям, звучавшим из бумбокса. А я так и оставалась в коконе одеяла, и запахи, плывшие из кухни, баюкали меня. Я вышла из комнаты только целый час спустя, тогда, когда мне захотелось, и Лин А-И встретила меня едой, которую специально для меня держала теплой на плите. Не было никаких разговоров о том, как она красива или как мало денег у Ма-Ма и Ба-Ба. Были только хорошая еда и лившаяся отовсюду музыка.

Остаток выходных прошел точно так же – я делала, что хотела, закрывала дверь в свою комнату, когда хотела, не заботилась ни о чем, кроме того, какую книгу начать читать следующей. И хотя тревога о Ма-Ма и чувство вины за то, что я такая эгоистка, время от времени давали о себе знать, они были похоронены под фразами, страницами и главами и убаюканы новой легкостью в моем теле.

* * *

Когда Ба-Ба приехал за мной, мне стало грустно. По пути домой мы обменивались новостями о выходных – Ма-Ма стало лучше, и это радовало, хоть Ба-Ба и промолчал, когда я спросила его о Мэрилин, – и все это время во мне гудел ровной нотой покой, увезенный из дома Лин А-И. Он оставался со мной до тех пор, пока я не переступила порог нашей комнаты, испарившись только тогда, когда я поняла, что что‑то не так.

И ахнула.

Не было хвоста, машущего в знак приветствия, не было маленькой черной фигурки, которая терлась и бодала мою щиколотку.

Мне не нужно было ничего спрашивать. Ба-Ба пустился в путаные многовариантные объяснения, как будто это была книжка «выбери свое собственное приключение», где надо изучить все возможные маршруты и выбрать тот, который больше нравится. Не то чтобы это имело какое‑то значение; не то чтобы какой‑то из этих «маршрутов» привел к возвращению Мэрилин в нашу комнату; не то чтобы это изменило тот факт, что мне опять придется жить без единственного существа, предназначенного только для меня одной.

– Я должен был отпустить ее на свободу, Цянь-Цянь. Доктор сказал, что Ма-Ма это будет вредно… к тому же асимметричная морда Мэрилин – это дурное предзнаменование… и у нас едва хватает денег, чтобы прокормить тебя, мы не можем позволить себе покупать весь этот корм… будь хорошей девочкой… будь большой девочкой.

Я улавливала только отдельные осколки его жалких оправданий, настолько тяжелыми были глухие удары в моей голове, в горле, в сердце. Все, что я любила, – все это всегда уходило от меня.

Нам даже не дали попрощаться.

Я не смотрела на Ба-Ба, не давала понять, что слышу его. Вместо этого я бросила рюкзак на пол и нырнула за занавеску прямо в постель, обратно в тот мир, где единственные четыре стены, которые принадлежали мне одной, создавало мое давно не стиранное одеяло.

Следующие несколько часов, пока сон не принес мне облегчения, я размышляла о том, что случается, когда люди и животные умирают. Куда уходит этот разум, несший в себе столько страхов? Куда девается это сердце, пульсирующее такой болью?

Глава 24Операция

Когда спустя долгое время медсестры и врачи осознали, что Ма-Ма больше не может ждать, сколько бы богачей ни требовали, чтобы их положили на стол раньше, пришел черед операции. Я мало что помню об этом дне, разве только что мы с Ба-Ба прождали одиннадцать часов на жестких металлических стульях в белой комнате, которая вся пропахла хлоркой. Ба-Ба сказал, что мы не должны оттуда уходить ни на минуту – вдруг что случится. Когда я спросила, что может случиться, он не ответил. Тело Ба-Ба оставалось рядом со мной, но мыслями он ушел далеко-далеко, оставив меня рассматривать серо-белый кафель на полу, считать плитки одну за другой, а потом начинать заново каждый раз, когда какой‑нибудь невежливый взрослый проходил по полу и нарушал мою сосредоточенность.

Важно было аккуратно пересчитать все плитки на полу и получить их точное число. От этого зависела жизнь Ма-Ма.

Повсюду вокруг нас раздавался людской гомон, слышались гудки и звонки телефонов. Химический запах был силен как никогда, мой нос подвергся его атаке. А потолочные светильники сияли ярче, чем когда‑либо за всю историю мира. Я не помню, чтобы в той комнате было окно, хотя вполне возможно, что и было. Помню только, как смотрела в пол, окруженная со всех сторон белизной.