Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

К этому моменту моя рука была уже не такой синей и раздутой, остановившись на темно-красной припухлости. Она болела теперь не так сильно, как раньше, а может быть, я просто притерпелась. Я придумывала маленькие хитрости, которые за последующие недели стали для меня нормой: выжимала зубную пасту из тубы левой рукой; писала легкими штрихами, перестав крепко сжимать карандаш. Научилась держать руку поджатой в рукаве, в кармане – хотя втиснуть ее туда часто бывало больно – или прятала ее за спиной на тот случай, если она привлечет чей‑нибудь встревоженный взгляд. Разоблачение едва не настигло меня у Лин А-И, где я во время ужина уронила палочки, и мы с Лин А-И одновременно бросились поднимать их. Я потянулась за ними по глупости, рефлекторно, правой рукой, и она схватила меня за кисть, чтобы осмотреть место повреждения, теперь уже не фиолетовое, а сине-зеленое с желтым ореолом.

– Что с тобой случилось?

– Что? А, это… Она всегда такая.

– Правда? – Она пристально вгляделась в мои глаза, и я едва удержалась чтобы не сморщиться.

– Да.

Она посмотрела на мою левую руку, нормального размера и цвета, потом снова перевела взгляд на правую, нажав большим пальцем на самую толстую часть бугра.

– Так больно?

Чтобы продолжать вести себя нормально, мне потребовалась вся внутренняя дисциплина этого мира.

– Совсем нет.

Особенной опасности я подвергалась в больнице. Там было слишком много профессионалов; они поняли бы, что с моей рукой что‑то не так, и я не смогла бы их обмануть, как Лин А-И. Я прекрасно понимала, что мы не могли себе позволить лечить мою руку, и в любом случае она постепенно становилась нормальной. Поэтому я обернула ее рукавом и вернулась к книге, которую пыталась читать вот уже несколько часов. Это было специальное издание: Клуб нянь путешествовал по стране в трейлерах или кемперах, которые, как мне только что стало известно, представляли собой маленькие дома на колесах. Я начала фантазировать о том, что у меня есть такой дом. Как это было бы здорово, думала я, если бы все мои вещи были в одном месте и оно принадлежало бы только мне! Там, конечно же, была бы Мэрилин, и я возила бы ее с места на место и защищала. Наверное, я даже смогла бы свозить ее на Ист-Ривер, пролив, который видела собственными глазами всего один раз, во время экскурсии по Бруклинскому мосту, а в остальном – только по телевизору и сквозь окна поезда метро. Там Мэрилин, возможно, удалось бы поймать рыбку. И Ба-Ба не пришлось бы оставлять меня в чьих‑то чужих домах. Как бы мне ни нравилось у Лин А-И, идея иметь собственный дом была еще привлекательнее. К тому же я смогла бы возить Мэрилин кругами возле больницы, чтобы мы ни разу не оказались слишком далеко от Ма-Ма. А если бы нас поймали, я просто выкрала бы Ма-Ма и мы уехали бы далеко-далеко, как она и мечтала.

Пока эти образы метались в моем сознании, глаза окончательно перестали видеть черные слова на странице. Я смотрела в книгу так же, как и всегда, но ни одна ее буква не долетала до моего мозга. Правда, я все равно держала взгляд опущенным. Я знала, что если подниму голову, то увижу печального старика, лежавшего в полном одиночестве в койке на колесах, или белую женщину с кудряшками, в длинной темной юбке, сидевшую в следующем ряду больничных кресел и рыдавшую в ладони. Даже поднимаясь с места, чтобы пройтись по голубой линии, проведенной по полу, до поста медсестер и обратно, я не отрывала взгляда от пола, пока Ба-Ба не приказывал мне сесть и не мельтешить перед глазами, потому что он от этого нервничает.

Я думала о старухе с плюшевым мишкой: ждет ли она, что я загляну к ней? Значили ли наши ежедневные встречи для нее так же много, как и для меня? Я гадала, что сейчас говорит классу мистер Кейн и смогу ли я нагнать пропущенное. Я только что прочла «Там, где папоротник красный», и каждый раз, когда вспоминала концовку книги, мои глаза снова наливались слезами. Мне хотелось столько всего сказать о ней, но теперь, когда я снова вернусь в класс, будет уже слишком поздно это делать. Мои мысли утратят актуальность. Я упустила свой шанс для разнообразия ответить перед всем классом и, наконец, доказать мистеру Кейну, что я действительно достаточно умна, чтобы быть тем человеком, который пишет мои сочинения.

Один за другим ползли часы, и ягодицы у меня разболелись от жестких стульев. В какой‑то момент пришли Ву А-И и Лин А-И. Ба-Ба поздоровался с ними и улыбнулся, но это была улыбка одними губами. Ба-Ба не улыбался по-настоящему уже много дней.

Я то и дело поглядывала в коридор справа от комнаты ожидания. Утром Ма-Ма увезли на кресле-каталке в эту сторону, хотя казалось, что с тех пор прошли годы. Тогда с нами разговаривал хирург, как раз перед тем как его помощники забрали Ма-Ма. Его лицо состояло сплошь из острых углов, а глаза были светло-голубыми, почти серебристыми. Его походка и жесты были быстрыми и деятельными. Это заметил и Ба-Ба. Я поняла это, потому что он сказал Ма-Ма, что она в хороших руках, буквально. На самом деле он сказал: «Я так и вижу, как танцуют его руки, держащие скальпель».