Преступление и наказание в России раннего Нового времени

В делах о преступлениях, не относившихся к категории наиболее тяжких, но за которые полагалась смертная казнь, арзамасские судьи определяли такое наказание, которое подходило к преступлению. По большей части это было повешение, как, например, в деле об убийстве, совершенном во время кражи, и в трех постановлениях об умышленных убийствах. Встречаются и особо свирепые способы умерщвления (отсечение головы, закапывание заживо), но они восходят к практике предшествовавшего периода. Ход одного дела, начатого в 1715 году, показывает, как Надворный суд боролся со стереотипами вынесения приговоров. В Елатьме крестьянину Денису Дементьеву было предъявлено обвинение в бегстве и по меньшей мере четырех разбоях и пяти кражах. Это дело сочли настолько серьезным, что его направили на допрос в Тамбов в губернскую канцелярию. Там его подвергли пытке, первой в течение его процесса, и он признался и в разбое, и в кражах. К февралю 1720 года застаем его уже переведенным в Воронежский надворный суд. Дело двигалось не споро. 14 ноября 1721 года Дементьева пытали – он повторил прежние показания. 18 декабря состоялась вторая воронежская пытка, а в апреле он подал челобитную, где жаловался, что «от прежних нестерпимых пыток весьма от скорби лежу болен и помираю голодною смертью», а пыток этих в любом случае уже было три. В деле были собраны выписки из Соборного уложения о казни за три кражи и из указа 1721 года, по которому за три кражи только вырезали ноздри и отправляли на галеры, но за три разбоя – казнили (см. приложение). В деле сохранился только черновик приговора; писец написал, а затем вычеркнул битье кнутом, вырезание ноздрей и ссылку; оставив приговор, согласно которому Дементьев должен был быть казнен отсечением головы, что соответствовало Уложению 1649 года и указу 1721 года[735].

В деле 1738 года мы сталкиваемся с использованием судебного прецедента. Воеводской канцелярией Устюжны Железнопольской было решено дело молодого крестьянина, пытавшегося уклониться от рекрутского набора. Он выхватил нож и зарезал сборщика рекрутов. Канцеляристы проявили достаточные познания, приведя нормы Уложения о неумышленном убийстве в сопоставлении с более новыми законоположениями о сопротивлении при наборе рекрут. Соответствующие указы, в основном посвященные бегству и нанесению себе увечий, предполагали наказания от проведения сквозь строй, битья кнутом и ссылки до повешения, в зависимости от обстоятельств. Судья, взвесив все альтернативы, выбрал смертную казнь, поскольку обвиняемый убил, сопротивляясь силой. Приговор был утвержден новгородским губернатором и приведен в исполнение в Устюжне[736].

В отличие от московского периода, «помилование» в изученных нами арзамасских делах встречается достаточно редко. Может быть, дело в сохранности источников, а может – в личных склонностях судей Черткова, Челищева и других. В то же время помилование не исчезло вовсе из российского правосудия. Российские правители XVIII века продолжали играть роль милостивых патерналистских самодержцев вне судебных инстанций, жалуя земли, почести, медали и титулы. Петр Великий, к примеру, театрально обставил объявление «прощения» беглым солдатам и «всякого чина служилым людям», если они вернулись на службу: тогда им обещано освобождение от всякого наказания; он щедро обещал милость тем, кто донесет о политическом преступлении[737]. Подобно своим предшественникам, Петр и последовавшие за ним императрицы охотно объявляли амнистии по таким случаям, как, например, военные победы, выздоровление Петра, восшествие на престол Екатерины I. Последняя обещала прощение добровольно сознавшимся фальшивомонетчикам. Петр I даже распорядился в августе 1720 года сделать перед Сенатской канцелярией специальное место для объявления прощений преступникам[738]. Арзамасские судьи примерно с 1714 и до 1720-х годов, естественно, избегали таких пышных деклараций, когда штамповали аккуратные дела в тетрадях с нумерованными вопросными пунктами, приводили обширные выдержки из законов и подробные приговоры, в которых излагалась вся судебная процедура и юридическое обоснование решений. Они ухитрялись удерживаться на тонкой грани (вообще характерной, как уже упоминалось, для российского судопроизводства раннего Нового времени) компромисса между формальным и личным во имя правосудия, отвечающего и требованиям закона, и нуждам населения.