Преступление и наказание в России раннего Нового времени

Мучения преступника воздействовали на глазеющие массы на многих уровнях. Эффект мог быть устрашающим, сдерживающим, но они могли и приносить облегчение. Ричард Эванс напоминает нам, что, учитывая, насколько раннемодерное государство полагалось на местные сообщества в деле выслеживания и поимки преступников, и зрители казни, и официальные лица обычно так или иначе участвовали в привлечении злодея к ответственности. Для местных жителей казнь зачастую становилась праздничным моментом радости за благочестиво кающегося преступника или торжества по поводу счастливого искупления содеянного зла. Эванс называет такие торжества «церемониями изгнания и восстановления». Карл Вегерт развивает следующую идею: называя представления о справедливости в Германии раннего Нового времени симбиотическим «сочетанием ориентированного на природу обычая и адаптированных христианских представлений», он доказывает, что мучительные наказания активизировали силы самой природы, чтобы очистить общину от зла, выпущенного на волю при совершении преступления. Казнь огнем и водой, переламывание костей («источника жизни»), повешение и выставление тела, пока его не разложат стихии, – все это служило духовной победе над злыми духами. Эстер Коэн идет далее, высказывая предположение, что в средневековой Европе католики считали боль очищающей: вспомним, какой акцент в средневековом католицизме делается на Страстях Христовых и святых мучениках. Подвергание преступника мучительным пыткам, а затем ужасающей казни означало не просто акт мщения или запугивания как метода управления; оно также символически очищало приговоренного и стирало совершенное им зло. При такой ассоциации со злыми духами, неудивительно, что палачи и их орудия стигматизировались[743].

К XVIII веку подобные представления в Европе были не столь частыми, но более разработанными: «Полный ритуал казни, с его тщательно расписанными процессией и церемониалом у эшафота, был феноменом позднего XVII и XVIII века»[744]. В то время как раннемодерные государства осваивали подобные демонстрации перед публикой в качестве стратегии социального контроля, другие стратегии также находили применение: более интенсивные системы бюрократии, права и правоохраны; народное просвещение, тюрьмы и психиатрическая изоляция; улучшенные способы коммуникации с обществом, в котором все шире распространялась грамотность. Общественное мнение элит приобретало все более гуманистическое направление и отвергало физическое насилие; Мишель Фуко сказал бы, что индивиды интериоризировали новые «дискурсы» конформизма, которые были эффективнее, чем более прямолинейная практика насилия.

Этот безрадостный в духе Фуко взгляд на роль публичного насилия в раннемодерных государствах дает нам в руки мощную компаративную модель. На первый взгляд можно было бы принять, что Россия московского периода, учитывая стереотипы о ее «деспотизме» и «жестокости», следовала в том же русле. Как уже обсуждалось в главе 10, сборники законов в течение XVII века грозили все большим применением насилия в рамках судебных санкций; здесь же мы рассмотрим то, как государство использовало символический язык власти и принуждение, когда карало смертью.

Виды смертной казни

Русские источники того времени невыносимо лаконично сообщают о том, как, собственно, производилась смертная казнь. Возможно, уточнения тогда были и не нужны. Эстер Коэн утверждает, что способы умерщвления «от Скандинавии до Испании» были настолько прочно укоренены в народной культуре, что сообщества инстинктивно знали, что делать. Определенные виды преступлений (особенно ужаснейшие из них), как и преступники определенного рода, заслуживали определенного наказания. Россия в целом следует схеме, которую исследовательница рисует применительно к позднесредневековой Европе[745].