Преступление и наказание в России раннего Нового времени

Тенденция избрания ссылки вместо казни по уголовным делам в эти годы в Арзамасе проявлялась мало. Большинство обвиненных в убийствах подвергались битью кнутом. Преднамеренное убийство без дальних слов каралось смертью с соблюдением минимальных церемоний. При неумышленном убийстве допускались мировые соглашения. Реформы XVIII века улучшили систему ведения и хранения протоколов и, по-видимому (судя по работе арзамасского суда), побудили судей больше следовать закону в определении наказаний и помилований, но не уменьшили неформальной составляющей российской правовой культуры. Судьи допускали мировые и смягчали приговоры, следуя собственным представлениям. Но, как отмечалось выше в главе 8, в последующее время правительственная политика подорвала эти добрые начала и нарушила баланс в традиционном смешении формальных и неформальных элементов судопроизводства. России еще предстояло дожить до реформ Екатерины II, c принесенными ими улучшениями, и реформ 1860-х годов, с их решительным шагом к созданию более функциональной судебной системы, лишь предвосхищенной петровскими судьями.

Глава 13. Смертная казнь: форма и ритуал

Страшнее кнута и батогов, страшнее ссылки и клеймения была смертная казнь. В России, так же как и в других странах, государство и общество считали некоторые преступления настолько чудовищными, что совершивший их заслуживал, чтобы его лишили жизни. Смертная казнь лежала в основе суверенитета и была центральным институтом для легитимности правителя как защитника социума и единственного обладателя средств насилия. Правители сочетали насилие с другими стратегиями управления – пополнением элиты, идеологией, игнорированием тех или иных явлений, но при этом использовали насилие с большой осторожностью, особенно высшую меру наказания. Ее легитимность устанавливалась не только гарантиями закона, но и не в последнюю очередь ритуалами, которые совершались во время казни. То, каким образом они совершались, отведенные для них пространства, способы предания смерти, сопровождающие ритуал, – все это «демонстрирует суверенитет»[739].

В Европе раннего Нового времени «зрелища страдания» – проникнутые христианской риторикой покаяния жертвы и очищающей силы мучения, включающие в себя зверские пытки и умерщвления, часто многих преступников одновременно, проводившиеся, подобно театральным представлениям, в общественных местах перед толпами зрителей – транслируют своеобразный образ власти европейских правителей[740]. От Лондона и Амстердама до маленьких немецких и швейцарских городков используемый при проведении публичных казней символический язык подчеркивал авторитет суда, справедливость приговора и праведность наказания. В германских землях, например, представление с объявлением судебного вердикта и самой казни было расписано до мелочей. Поскольку решение при инквизиционном процессе принималось за закрытыми дверями, произнесение приговора становилось публичным действом суда. Провозглашение вердикта, проходившее на городской площади в присутствии магистратов и коллегии суда, представляло собой то, что Джон Лангбейн называет театральной реинсценировкой судебного процесса. Зачитывалось обвинительное заключение, выступали с защитительными и обвинительными речами ораторы, и судьи удалялись для совещания. Постановка завершалась формальным зачитыванием вердикта с приведением цитат из законов. В некоторых юрисдикциях судья, произнося приговор, ритуально преломлял свой жезл[741].

Затем следовали детально разработанные приготовления к казни. Сооружались эшафоты и зрительские трибуны, солдаты оцепляли виселицы на случай, если толпа станет неуправляемой. Прибывали городские магистраты; священники, утешавшие осужденных в последние дни перед казнью, сопровождали их на эшафот. Осужденного побуждали исповедаться и покаяться, если он еще этого не сделал, чтобы его смерть стала «доброй смертью» и тем самым подтвердила легитимность всей процедуры. Для этой цели перед самой казнью осужденные подвергались пыткам в присутствии готовых исповедать и отпустить им грехи священников[742].