Преступление и наказание в России раннего Нового времени

Когда в 1683 году в Клину казнили старца Варлаама, воеводе было открыто приказано дать ему последний шанс раскаяться перед смертью. Московский подьячий, отправленный в Клин следить за соблюдением процедуры, добавляет: когда осужденного вели на место казни, ему дали икону, но он не молился на нее, не попрощался с собравшимися людьми, но повернулся и молился в направлении востока. Подьячий сообщает, что при смерти Варлаам ничего не говорил. Казнь проповедника-мистика Квирина Кульмана, последователя Якоба Беме, в мае 1689 года добавляет несколько деталей. После длительного допроса, включавшего пытки кнутом и огнем, Квирин и его соотечественник Кондратий Нордерман были признаны виновными в ереси. Сочувствовавший им очевидец сообщает: заключенным обещали, что их освободят на следующее утро, а вместо этого их привели на большую площадь, где уже была готова маленькая хижина, заполненная соломой и бочонками смолы. Для них не позвали священников. Оба начали молиться, и последние слова Кульмана были обращены к Господу. Их завели в хижину и запалили огонь, и после этого они не сказали ни слова. Другой источник уточняет, что «богохульные книги и письма» Кульмана были сожжены вместе с ним[950].

Сцены казней колдунов и еретиков позволяют нам вполглаза увидеть ритуалы публичной смерти. Приговоренные были осуждены на ужасную гибель, а порой еще и на дополнительные пытки. Может быть, ему или ей позволяли в последние минуты обратиться к толпе или к Создателю. По крайней мере один источник позволяет считать, что им давали помолиться перед иконой, когда они приближались к плахе. Вероятно, наблюдавшие за ними чиновники и народ надеялись, что осужденный примет смерть хорошо, с достоинством и раскаянием и тем самым оправдает казнь в глазах общества. Сам момент кары был полон и надежды на раскаяние, и отчаянного желания уничтожить порок, что отражает постоянный поиск баланса между насилием и милосердием, к которому стремилось государство. В это бурное столетие государству приходилось реагировать на происходящее таким образом, чтобы это служило возвышению его легитимизирующей идеологии, в то время как население легко обращалось к насилию в борьбе с несправедливостью. У этого насилия, и судебного, и народного, был свой язык, свои правила и границы, которые очерчивались и проверялись в ходе столкновений «бунташного века».

Глава 16. Бунт и мятеж

Между геркулесовых столпов казацко-крестьянских восстаний 1606 и 1670 годов, со вспышками городских бунтов 1648, 1662 и 1682 годов, XVII век дал подданным русского царя множество веских причин для проявления недовольства. Правительство, проводившее энергичную политику государственного строительства, окончательно кодифицировало крепостное право в 1649 году и затем проводило постоянные кампании по розыску беглых. Власть Русского государства все сильнее распространялась на сопротивлявшиеся контролю центра пограничные земли; войны на западной и южной границах, ведшиеся в 1630-х, 1650–1660-х и 1670–1680-х годах, истощали ресурсы и способствовали росту налогового и бюрократического давления на население. С изрядной регулярностью подвергавшиеся «насильствам» сообщества подавали челобитные об улучшении своего положения, а когда их доводили до крайности – восставали. Их поведение во время мятежа часто повторяло стандартные юридические процедуры, и это дает значимую перспективу для рассмотрения российской правовой культуры. Государство, со своей стороны, должно было прилагать усилия, чтобы соблюдать законный порядок посреди волнений «бунташного века».

Наказания за городские восстания и бунты