Преступления фашизма в годы Великой Отечественной войны. Знать и помнить

Бывшая девчонка Аня Якушова, а ныне полноправная свободная гражданка Анна Федоровна Супрунова, мать уже взрослых двоих детей, на пятом десятке лет своей жизни не может без слез рассказывать, вспоминать о прошлом, горьком, прожитом в стране «цивилизованных вандалов», фашистских чистокровных арийцев – этих мастеров смерти.

Родилась я в 1924 году в семье хлебороба Якушова В. Н., жителя села Победа Орловской области. Там же и закончила 4 класса сельской школы.

Двенадцатилетней девчонкой я была перевезена родителями в Днепропетровскую область, в село Зеленый Гай. В четырнадцать лет я была трудоустроена в местный колхоз «Коминтерн». Радовалась тому, что я являюсь нужным человеком в такой большой, дружной и сильной семье.

Эта моя радость и трудовая гордость продолжались недолго, всего скоротечные пять лет. С приходом немецких оккупантов все перевернулось вверх дном, как говорится.

Летом в 1941 году после многократного «хования» полицаи взяли меня под конвой. Отец и мать от этого свалились в постель. Первый – отец, скоро после этого от расстройства умер (он носил в груди белогвардейскую пулю со времен революции 1918–1919 гг.). Поставщиком в немецкое рабство в то время был у нас кулацкий ублюдок, староста Прокопец и его телохранители, немецкие добровольные опричники – полицейские – Холод Алексей и Кущий Афанас.

Первый – Холод расстрелян, а эти два иуды и ныне живут дома. Я была взята названными слугами гитлеровцев вместе с тремя подругами: Чернобай Галиной, Бордаченко Катей и Приставкой Саней. Мы были доставлены на немецкую биржу.

На бирже мы держали экзамен на выносливость: два дня нам ничего из пищи «не полагалось» выдавать. После этого всех «надежных» рабов погрузили, как скот, в товарные вагоны по 50–60 человек и, закрыв наглухо двери и люки, при усиленной охране, с собаками отправили со станции Письменной на запад, к границе Германии.

Наш 4-суточный путь был бесчеловечен и кошмарен. Мы, закупоренные и голодные, самоотравлялись своими же потовыми испарениями. Почти в каждом вагоне смерть тешилась молодежными покойниками. Вопли, рыдания и стоны сопровождали «бал проклятия» во всю дорогу от станции Письменной до второй биржи – уже на территории Германии.

Там на автомашинах нас развозили по лагерям. Я с моими подругами, оказавшимися выносливыми наравне со мной, была доставлена в город Липштат. Загнали нас в грязные и пахнувшие каким-то смрадом бараки с нарами в три этажа. Пять месяцев нас держали в жутком кольце эсэсовского конвоя, гонявшего нас – дармовых работниц в разные заводы города на «арбайт».

Ночью же охрана буквально спрессовывала нас, изнуренных, обиженных и голодных работниц, смертной тишиной. Мы с Галей, не выдержав физического и морального гнета, сделали побег. Три дня без пищи, если не считать траву и листву, и без сна бродили мы в неведомых лесных чащах, держа курс на восток, на Родину, милую Родину. Но, увы! Наши муки не окупились, а, наоборот, во много крат увеличились.

В лапах фашистского закона

Город Олейда и его окрестности, по неведению и без ориентировки нам – беглецам, оказавшийся на нашем пути, стал непроходимым кордоном для таких жертв, как мы с Галей. Стражники, поймав нас, со скрученными руками отдали в руки фашистского «правосудия», втолкнули в отдельные камеры городской тюрьмы.

Это была интернациональная смертоносная обитель со стенами, сплошь исписанными на разных языках. Это была казематина кошмарных тайн и хранилище прощальных летописей и проклятий всех жертв, оставивших на стенах для истории свидетельские показания о бесчеловечности нацистских чиновников. Одна из важнейших форм следствия – это избиение до шокового состояния допрашиваемого.

Без этого гитлеровские юристы не могут и не пытаются проникнуть в суть дела. При первой же минуте моего допроса им – юристам – понадобился «законный удар» меня в правую область головы, отчего я, потеряв сознание, упала. И только с появлением красных ручейков с головы – правого виска и глаза – изверг следователь начал свой допрос.

Навечно этот допрос оставил постоянную и мучительную боль в моей голове, и впоследствии с другими видами ненормальных условий, он отразился на моем слухе, в данное время сильно ослабевшем. Я выстояла, не назвав ему лагерь, из которого бежала.

Доля Гали, моего близнеца по судьбе, с тех пор и поныне мне не известна. Меня же отправили и сдали в концлагерь Равенсбрюк. Это было зимой в начале 1942 года. Тут меня «оформили» как узницу знаменитой людостной крепости: постригли наголо, надели полосатый, мешкообразный капот с большим, через всю спину, писаным крестом и с номером – 33 502.

Этот номер отобрал у меня все – и мягкое красивое имя, и отцовскую фамилию, и гордое, высокое звание ЧЕЛОВЕК, и даже пол. Но я, как и все советские девушки и юноши, твердо верила, что все потерянное будет найдено, отнятое возвращено нам нашими освободителями – воинами прославленной Советской Армии, только надо выжить, перенести жим фашистского когтистого зверя.