Прискорбные обстоятельства

У госавтоинспектора зримо провисают усы, черносливовые зрачки тускнеют — кажется, он сейчас закатит глаза и зевнет во весь рот: и что же, и нет мне до вас никакого дела!

— Так я ж про то и говорю, чтоб, значит, больше не нарушали…

Бляха вместе с милицейским остовом исчезают, как и не было их, в освободившееся окно немедля втягивает сквозняком колючую снежную пыль.

— Однако!..

Серокуров ржет как сивый мерин и хлопает себя по коленям:

— Действует!

Я же снова пускаюсь в путь и одновременно требую взглядом объяснений.

— Ничего особенного. Петр Петрович Недашковский — человек пришлый, на должность попал по протекции, долго не выслуживаясь. Гарантий долговременной службы тоже никаких: жив благодетель — и он, стало быть, жить будет. Впрочем, теперь так принято, сам знаешь. Вот он и торопится: для себя успеть и начальство отблагодарить. Пути самые разные, ничего нового: техосмотры, крутые номера, допуски и так далее. А наш заочный друг додумался еще и визитками торговать. Честь по чести: герб с мечами, такой-то и такой-то начальник… Двадцать долларов штука! Хорошее приобретение, если честно: показал гаишнику — и на свободу с чистой совестью.

— Ты что же, деньги платил?

— Скажешь тоже! Того еще не хватало, чтобы продажные менты на мне зарабатывали! Весь фокус в том, что ушлые люди проведали об этой коммерции, напечатали партию дубликатов и стали из-под полы продавать — у Недашковского за спиной! Мне тут на днях один клиент всучил такой дубликат — вместо гонорара. Я по простоте душевной думал — туфта, а оказывается… Эй, водила, поворот к дачам не прозевай!

8. Сосновый бор

Мы сидим на серокуровской даче и пьем горькую. Отовсюду к нам наползает смутная полумгла, от печки тянет жаром, из углов — прелью и сыростью. А еще горько и безнадежно пахнет лежалой хвоей, подгнившими листьями и древесной пылью (видимо, в сосновых стенах завелся жучок-древоточец, и сверлит, и точит, точит). Мутные, давно не мытые окна темны, с отблесками пламени на стеклах; когда пламя притухает, в дальнем от меня окне льдисто мерцает между долговязых сосновых остовов рваная, как крохотная осколочная рана, Полярная звезда.

Большею частью мы молчим — тишина накапливается вокруг нас, словно электричество в трансформаторной будке, и постепенно становится гнетущей. И только изредка Серокуров внезапно пришпоривает свое кресло-качалку и несется неизвестно куда под деревянный, перекатывающийся по половицам перестук, да бередит душу долгий, протяжный стон дряхлых стропил откуда-то из-под самой крыши — вот и все, что связывает теперь нас с некой абстрактной реальностью бытия. Иногда мне кажется, что подступает забвение, — как если бы сознание незаметно ускользало из тела и блуждало где-то там, в неведомых пространствах, а нас уже давным-давно не было на этом свете. Но через неясные провалы во времени кто-нибудь из нас возвращается из странствий — звякает початой бутылкой или нащупывает сало с хлебом и ломтик соленого огурца, — и тогда мы снова тянемся друг к другу стаканами, через силу глотаем перегнанный Серокуровым из остатков варенья самогон и что-то необязательное произносим, чтобы не просто так пить, а непременно со смыслом…

Сколько себя помню, я всегда плохо усваивал спиртное, и потому по возможности пытаюсь уклоняться от подобных застолий. Однако же всякий раз по приезде на дачу принужден пить с Серокуровым — когда больше, когда меньше, но по определенному, необъяснимо сложившемуся, как если бы сложился сам по себе, ритуалу.

Этот ритуал соблюдался нами неукоснительно, без просьб, понуканий и напоминаний друг другу.

Сначала мы выбирались из машины, запирали дощатые ворота — одни на два наших участка — и сосредоточенно, не сговариваясь, отправлялись по своим углам. На пороге каждый обивал снег с обуви, звенел засовами и замками, скрипел обмороженными дверьми — и в настоянной хрусткой тишине дачного кооператива, зовущегося Сосновым Бором, подробно и чутко слышал, что делает другой, как если бы не на соседнем участке находился, а совсем близко, в двух шагах, рядом. После, растапливая печь, я видел в окно, что и над серокуровской дачей кучерявится сизый дымок, что этот дымок постепенно набирается, точно губка, густо-серым, с желтым и коричневатым отливом, цветом и наконец густеет и исходит в хмурое небо темной пепельной полосой. Затем до меня доносились звуки, напоминавшие удары колотушкой по сухому дереву, и отрывистое хриплое хеканье: это неугомонный сосед принимался рубить дрова — с размахом и остервенением, как рубили в давние времена головы супостатам лихие царские опричники.

«Не дай господи попасться такому в лапы!» — всякий раз приходила в голову странная мысль, хотя ничего дурного на моей памяти за Серокуровым не водилось, кроме того давнего, до сего дня так и не проясненного случая…