Прискорбные обстоятельства

Он громко глотает — как сглатывают рвотный ком, гасит окурок о край стола и снова запускает свою качалку в путь, с таким остервенением гремит ею об пол, что один тапок слетает с ноги и, прошелестев по параболе мимо моего уха, шлепается за спинку дивана.

— Возьмем, к примеру, меня. Я выиграл все суды — это раз, проститутки, которые убили преподобного, давно отсидели, вышли с чистой совестью на свободу и снова пьют пиво, курят бамбук и трахаются за деньги — это два. А со мной все та же волынка! Не хотят, сволочи, признаться: были не правы, погорячились, извини, старина Серокуров, возвращайся на работу. Вместо этого мутят, давят на следователя, на судью, подводят под это мертвое дело любую, самую неподходящую статью из кодекса, какое-нибудь «оставление в опасности», лишь бы не идти на попятную… Добивают ни за что — своего!

— А ты не пробовал съездить в Генеральную прокуратуру на прием, поговорить: мол, все надуманно, не дело, а пустышка и такое прочее?

— Куда там — с моим рылом да в их калашный ряд! Меня даже наши, областные, с ухмылкой принимают: вот, мол, явился Андерсен, сейчас сказки рассказывать станет. Знаем мы эти сказки! А что они знают? Я сам не знаю всего… Веришь, не знаю! Иной раз так хочется расквасить какую-нибудь прокурорскую морду, — ежели суждено сесть, так хоть за дело…

«Наверное, он прав, Серокуров, — на мгновение размякая, проникаюсь я сочувствием к собеседнику. — Если не доказали, что виноват, почему не оправдать? Оправдательные приговоры свидетельствуют о наличии в стране истинного правосудия. Чего бояться? Весь мир их приветствует, и только чинодралы из Генеральной прокуратуры свято убеждены: оправдательный приговор — это ЧП на всю страну! Со всеми вытекающими для подчиненных последствиями».

— Они же меня и подтолкнули к этой истории: бывший прокурор области Андрей Андреевич Черногуз, мурло с наклеенным на физиономии лейблом «порядочного человека», и члены коллегии. — Серокуров внезапно наклоняется ко мне, заглядывает в глаза, и мутные зрачки его становятся на мгновение осмысленными и несчастными, а нижняя губа обвисает, кривится и дрожит, как у обиженного ребенка. — Я ведь тогда в завязке был, пива даже не нюхал, а тут — квартальная коллегия. Вот она тянется, эта коллегия, тянется — мухи со скуки дохнут. Но представь, зазывают на трибуну меня. Как тут все оживилось, как все обрадовались спектаклю! Раздолбали меня под орех — я так и не понял за что. То ли попал под горячую руку, то ли наклепал на меня кто-то. Ты ведь помнишь, Андрей Андреевич, сука, развел в управе стукачество, верил исключительно жополизам, они у него всегда в чести были. И вот объявили мне ни за что ни про что выговор, я и сорвался — после коллегии отправился прямиком в «Кварц». Казалось, если не напьюсь, голова от обиды лопнет.

Серокуров запрокидывает надо ртом стакан, в один присест выпивает и снова подкатывается ко мне, нависает — всем собой, лицом и глазами, в которых за горькой мутью невесть что до срока затаено.

— А в «Кварце», между прочим, мой давний знакомец пил коньяк, — сипло продолжает он, — здоровенный такой попяра, в джинсах, ковбойке и с резинкой на волосах — в пучок, значит, собрал патлы, чтобы никто в кафе не догадался, что он ходит с кадилом в церкви и поет псалмы на разные голоса. Обрадовались мы друг другу, стали выпивать — сначала за здравие, а потом за все, что в голову приходило, но больше — за баб… Я ему говорю: «Во что ты веруешь, поп, толоконный лоб, если в таком гадюшнике со мной пьешь и на продажных девок с вожделением смотришь?» А он лакает и ухмыляется, лакает и ухмыляется, а после хитро отвечает: «Мир земной зело украшен и разнообразен, сын мой. Как же не замечать его радостей? А кроме того, еще Пушкин писал: “Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон, в заботах суетного света он малодушно погружен…” Малодушно!.. Умнейший был человек Александр Сергеевич!» А я ему на то: «Ты, поп, не лукавь, договаривай. Там еще сказано, у Пушкина: “…и меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он”. И это суждение на себя принимаешь? А после пойдешь с алтаря проповеди читать?» Он, не раздумывая: «Принимаю! Ничтожен. А после пойду и читать стану. Потому как ничтожен сейчас, а не во храме Божьем». Так мы спорили, пока не дошли до кондиции. Тут и нарисовались эти две лахудры — за соседним столиком мартини с лимоном через соломинку пили. Все из себя, а дураку видно: продадутся за чебурек! А какие сейчас не продаются? Слово за слово, сговорились мы вчетвером еще выпить и почудить у меня на квартире. Там ремонт тогда затевался, перестилали полы, все вверх дном, Галка уехала погостить к своим в Молчановку — так что в самый раз на квартиру девок водить. Ну, будем!..

Мы ударяем стаканом о стакан — звук получается искусственный и тусклый, как если бы об пол расшибся глиняный черепок. Я слышу, как Серокуров глотает, — гортанные индюшачьи звуки вызывают у меня рвотный спазм. К тому же я не могу больше пить и, старательно прикладывая стакан ко рту, всего лишь увлажняю водкой губы.