Происхождение гениальности и фашизма

Калибр и форма блоков уменьшается по мере подвода стен гнезда под горловину входа.

В конструкции используется принцип арочности и, соответственно, запорного камня.

В обязательном порядке применяется армирование боковых сводов волосами и стеблями. Причем, армирование не хаотичное, а с четко высчитанным шагом: через 2 и 3 линии кладки.

Более того, от строителя требуется точная оценка влажности материала. Каждый следующий ряд выкладывается только по мере подсыхания ряда подлежащего.

Это обязывает ласточек делать паузы, продолжительность которых зависит как от влажности воздуха, так и от изначальной сырости материала.

Весь этот инженерно-строительный процесс совершается существом, имеющим лишь 0,6 грамма мозгового вещества.

Скалистый поползень, обладающий мозгом в 0,9 грамма, мастерит не менее эффектные конструкции. Тут цементом служит слизь гусениц.

Фишка заключается в том, что кокнуть и притащить такую гусеницу мертвой — нельзя. Ее клейковина мгновенно ферментируется.

Бедняжку в добром здравии надо доставить на стройплощадку, заживо вскрыть и сразу употребить.

Как видим, для совершения даже более сложных действий, чем подбор и острение камешка — не нужны ни извилины, ни солидные черепные объемы.

Попутно отметим тот факт, что каланы, располагая всего 40 граммами мозга — продвинулись значительно дальше наших дедов.

Они не просто приспособили острые камни для колупания раковин, но и обзавелись «карманами» для их ношения.

И на этом примере мы тоже видим, что меж качеством мозга и инструментальной деятельностью связи не существует.

Так что отнюдь не «разум» заставил homo взять в руки обломки камней.

О да!

В отличие от каланов он, конечно же, научился острить обломки.

Впрочем, разум и тут ни при чем. Изменение формы используемого предмета — тоже не примета «рассудочной деятельности», а банальная способность многих животных.

Как правило, она идет в «комплекте» со способностью использовать орудия.

Это опять тот же самый геномный механизм, управляющий ЦНС.

Тут мы можем вернуться к примеру ласточки, а можем и обратиться к уважаемым бобрам (мозг 45 грамм).

Дело в том, что не все ветки равноценно вплетаются в сложную конструкцию их хатки. Посему бобры умеют укорачивать отгрызы ветвей до нужной длины. Т. е. даже они могут менять размерность и свойства предметов.

Манящие крабы мастерят люки, точно подгоняя их под калибр входного отверстия своей норы.

Краб-старьевщик создает на панцире «активную броню», приляпывая на него мусор и умирающие организмы. Он может взять на закорки и дохлую медузу. Если ее стрекала слишком велики и мешают движению, то старьевщик отстригает их к чертовой матери на уровне грунта.

Дятлы изготавливают зажимы для вылущивания шишек.

Не менее эффектные трюки проделывают новокаледонские вороны, делающих крючки разного размера, а также шалашники, моль-мешочница, муравьи, ткачики, птицы-печники, гончарные пчелы, хищнецы и даже шершни с их миллиграммами головных ганглий.

Мда.

Кстати, именно шершни забивают последний гвоздь в гроб иллюзии о связи мозга и уникальных свойств.

Говоря о шершне — мы говорим о выдающемся геометре. Он легко оперирует конгруэнтностью, параллелограммами и безошибочно вычисляет внутренний и внешний объем призмы.

Тут — математика профессорского уровня.

Шершни (все до единого) в совершенстве владеют мастерством создания многомерной геометрической системы из гексагональных изогональных призм. Понятно, что без идеальной вычисленности сторон каждой призмы — система призм никогда не сложится в прочное целое.

А каждый шершень при постройке гнезда успешно складывает ее каждый раз.

Более того, шершень не только теоретик-геометр. Он еще и строитель, педантично переносящий пространственное видение конгруэнтов в свою конструкцию.

Гнездо сложится в прочную округлость только при условии идеальности разновеликих призм.

Строить с такой адской точностью можно, только держа в голове хотя бы уравнение V=S·h (не говоря уже обо всех остальных выкладках).

Но головного мозга у шершня нет в принципе.

Есть немножко нейронов в надглоточных нервных ганглиях и грибовидное тело. Нейроны ему отпущены строго впритык: чтобы видеть, нюхать и шевелить усами (антеннулами).

V=S·h, в принципе, «разместить» в этой ганглии негде. Однако, шершень успешно геометрирует.

Ничего удивительного. Тут мы окончательно понимаем, что геном умеет рулить поведением животного, не беспокоя содержимое его головы.

Понятно, что на фоне шершня наш homo с его обломком для ковыряния падали выглядит бледновато.

Продолжим.

И бобер, и ласточка, и шершень по части «мышления» — вне всяких подозрений. Механизм элементарного рассудка у них начисто отсутствует.

Они не обобщают знания и не изобретают язык. Для них нет прошлого и будущего, ассоциаций и причинно-следственных связей. У них есть только инструмент, который эволюция вручила им для выживания.

Да. Все они виртуозы.

Но! Лишь одной задачи. Ее решение знают не они, а их клетки.