Проклятые критики. Новый взгляд на современную отечественную словесность. В помощь преподавателю литературы

Веллер давным-давно вынес приговор трансгрессивной литературе: «Уберите все взломы табу – и от текстов ничего не останется. Исчезнет смысл и суть. Останется серое текстовое полотно из заурядных фраз». Вычтем из «Пса» фрик-шоу, мертвечину, литровую банку мочи, аборты, перманентный смрад (слово «вонь» с однокоренными встречается 24 раза) – что в сухом остатке? Удручающе линейная композиция с двумя, кажется, флешбэками – почти незаметными. Полное отсутствие характеров: «Герои подчеркнуто функциональны», – констатировала Елена Васильева. Соглашусь, пожалуй, с оговоркой: функция у них на всех одна – демонстрировать публике усталость и неприкаянность.

Кроме того, в наличии пародии на коучинг и телевизионные ток-шоу. Не высший пилотаж, между прочим: Науменко написал своего «Гуру из Бобруйска», если не ошибаюсь, в 1982-м, за год до рождения Рябова. А российское ТВ и пародировать не надо – Соловьев с Малаховым сами по себе пародия.

И, конечно, серое полотно из заурядных фраз: «В дверь позвонили. Бобровский слез с кровати и открыл». Русский трэш мыслит точь-в-точь по группенфюреру Мюллеру – существительными и глаголами. Впрочем, тут Рябов совершенно прав: шаг влево, шаг вправо влекут за собой ощутимые проблемы. «Тесть приехал. Он был похож на больного и усталого члена политбюро на трибуне Мавзолея, встречающего последний парад». Простите, кто на ком стоял? – парад встречал Мавзолей или член политбюро? «По спине потекли ручейки пота, жирные и горячие, как растительное масло», – а мне почему-то в магазинах исключительно холодное попадается. Еще смешнее застенчивая имитация живаго великорусскаго: шесть раз герои назовут друг друга мудилой, 11 раз – мудаком и девять раз – пидором. Иной обсценной лексики болезные не ведают.

Ах да, вот еще что. Денис Горелов, было дело, писал о возрастном сочетании детсада и дряни, тяга к которой с головой выдает детсад. Но в чистом виде инфантильный интерес к отбросам – не комильфо. Поэтому у трэшевых авторов он обычно является в социокритическом камуфляже. Подробности у Игоря Иртеньева: «Глаз заплыл, пиджак в пыли, / Под кроватью брюки, / До чего же довели / Коммунисты-суки!» И Рябов, не мудрствуя лукаво, сочинил протагонисту слезоточивую биографию – контуженный он в первую чеченскую. Трюизм, а потому не работает.

Но: когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой. «Это не чернуха, дорогие мои, хорошие, это жизнь миллионов», – уверяет Александр Снегирев. Надо же, миллионов. Пойду, пожалуй, поищу мертвяка в кладовке, – вдруг Снегирев прав. «Помимо яркого и динамичного сюжета, точных характеров, узнаваемых мелочей, каждый читатель найдет что-то свое», – сочится патокой Аглая Топорова.

Кстати, об акафистах, мадригалах и прочих высоких жанрах. В начале нулевых, помнится, критика носилась с Козловым, как дурень с писаной торбой. Чуть позже грянула коллективная любовь к Шепелеву. Потом настал черед Беседина. Где же вы теперь, друзья-однополчане? Козлова нынче вспоминают, когда он сам себя номинирует на «Нацбест». Шепелев затерялся где-то в Анапе, а его opus magnum, изданный девять лет назад трехтысячным тиражом, все еще продается в интернет-магазинах. Беседин пишет вполне благонамеренную прозу – без блевоты, кр-ровищи и отрезанных клиторов. Не говорю про Баяна Ширянова, Факoffского, Лялина и прочий планктон – уж сколько их упало в эту бездну…

История – великий учитель, но где ее ученики?

Очень своевременная книга

З. Прилепин. Ополченский романс. М., Редакция Елены Шубиной, 2020

Новая книга Прилепина о Донбассе читателю вряд ли нужна: хватило бы и трех (или сколько их там? – уже со счета сбился) предыдущих. Зато необходима автору – как соль во щи, как масло в кашу.