Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

Ведь знаю, что насквозь отравлен я жизнью этого вампира, вечно разрушающего жизнь и вновь создающего ее в новых и все более величественных формах. Это печь, в которой сгораем мы, люди труда. Но, сгорая, создаем паровозы, мосты, телеграфы… творим новые формы человеческой жизни – те формы, что дадут, наконец, нам свободу! [Бибик 1913].

Василий Александровский нашел похожий выход из сплетения противоречивых чувств, вызываемых городом. В поэме «Город», опубликованной в 1917 году, он выражает веру в светлое будущее, в прогрессивную телеологию истории:

Он жаден,Он к слабым всегда беспощаден,Он юности сны отравил.<…>Кровавы,Он ищет все славы и славыУ робких, бессильных рабов…Хохочет,Когда кто-нибудь не захочетЕго смертоносных оков.<…>Проснувшись, как зверь, он суровоРассеет вражды семена…Но будет,То время, когда он забудетНасилье, и злобу, и кровь,И жуткийПоймет он и радость, и шутки,И новую жизнь, и любовь.

[Александровский 1917]

Историческая диалектика марксизма помогала рабочим в теории прославлять город, не романтизируя объективную реальность и не отрицая очевидных ужасов городской жизни. В отличие от описанного Деевым-Хомяковским «прозрения» – постижения города, которое по мере накопления опыта приводит к его отрицанию, у рабочих писателей восприятие города, как и вера в грядущий прогресс и социалистические преобразования, зависели не от приобретения опыта, а от приобретения идеологических познаний и усилий рассудка. Естественно, что во многих произведениях рабочих писателей, где изображается пролетариат, который сражается и движется сквозь «мрак и туман» навстречу «лучезарному Новому городу», слышатся отзвуки библейского противопоставления земного, греховного града небесному Граду Божьему [Кошенный 1911: 9].

Эти сознательно предпринимаемые усилия интеллектуальной воли и веры не могли, однако, вполне примирить между собой конфликтующие идеи и чувства. В действительности, несмотря на идеологическую накачку, бремя городской жизни слишком ощутимо давило на рабочих, чтобы его игнорировать. Порожденные идеологией видения прогресса и модерности оставались слишком эфемерными, чтобы заслонить видение той реальности, которая окружала рабочих. Более того, рабочие писатели иногда усиливали картину страданий городских бедняков, изображая ужасы городской жизни с классовой точки зрения. Как мы видели, Александровский использовал образ голодного «зверя», пожирающего «робких, слабых рабов» (образ в той же степени ницшеанский, как и марксистский) для описания города. Многие авторы подробно описывали страдания крестьян, которые перебрались в город в поисках работы. Михаил Логинов, крестьянин, который стал рабочим и умер от туберкулеза, типично городской болезни, рассказывал о крестьянине, приехавшем в Москву в поисках работы, и сравнивал город с «ловушкой», с «пауком», который затягивает бедного пролетария в свою паутину [М. Т-ц 1912: 2]. Крестьяне, которые, спасаясь от нищеты, перебрались в город, чтобы найти работу, часто находили лишь новые страдания, подобно девушке из рассказа Александровского, которая хотела стать портнихой. Ее городская жизнь – это сырые подвальные комнаты, тараканы, тяжелый запах керосина, бессонные ночи в тревожных мыслях о том, что нечем кормить сына[287]. Другой рассказ, напечатанный в журнале, публиковавшем «писателей из народа», представляет трагическую (и мелодраматическую) историю молодого рабочего: он страстно ждет выходного, чтобы съездить в родную деревню, но тут его насмерть сбивает автомобиль, в котором едут богатые театралы, увлеченные разговором об искусстве [Буянов 1912:8–9]. В одном из рассказов, который появился в 1914 году в антологии пролетарских писателей, город доводит голодного крестьянина-мигранта сначала до преступления, а затем до безумия, в припадке которого он, уже бежав из города, бросается в огонь [Стрелков 1914:27–38]. «С веселой жизнью городской / в своем подвале я не знаюсь», – писал Петр Зайцев [Зайцев 1911с: 2].