Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

Машинная индустрия являлась сердцем городского организма как пространства модерности, особенно в сознании рабочих. В своих размышлениях и произведениях, посвященных фабрике и машине, пролетарские писатели соединяли и разрабатывали множество политических, социальных и, главное, моральных и эстетических аспектов. Подобно самому городу, фабрики и машины издавна фигурировали в литературе о судьбах человеческой цивилизации, прежде всего в связи с модерностью, вдохновленной стремлением изменить как физическую среду, так и социально-экономические отношения с помощью технологий. Фабрики и машины – и ассоциированные с ними ценности мощи, рациональности, эффективности, прогресса – являлись приметами и, следовательно, символами духа модерности. Фабрики и машины во всех подобных трактовках выступали и как физическая реальность, и как удобный символ – эмблема человеческой изобретательности и власти над природой и даже новых и лучших социальных отношений, но в то же время как симптом разрушения прежнего естественного, органического способа существования человека [Lewis 1963; Marx 1964; Adas 1989; Mazlish 1993]. Накануне Первой мировой войны бельгиец Эмиль Верхарн был одним из самых популярных поэтов не только в Европе, но и в России, которую посетил зимой 1913 года – его приезд широко освещался в ежедневной прессе. Как многие передовые люди России и Европы, Верхарн периодически писал о «красоте современной эпохи» и выражал «энтузиазм» (излюбленное слово) по поводу промышленного и научного прогресса, включая фабрики, машины, заводских рабочих, уличную рекламу, фондовую биржу. Однако этот энтузиазм сопровождался и другими настроениями (что делало его «модернистским» в полном смысле слова): неотступной тревогой, неуверенностью, пессимизмом и даже сожалениями при виде агрессивного и разрушительного наступления модерности, разрастания «городов-спрутов» (так в переводе на русский называется одно из наиболее известных произведений Верхарна), когда уничтожается природа, а человек втягивается в процесс деградации, власть захватывают гигантские машины и происходит дегуманизация и механизация жизни, труда и досуга[295]. Русские писатели-рабочие испытывали те же самые тревоги и сомнения. Даже те немногие, кому фабрики и машины внушали восхищение, не могли обойти молчанием проблемы и сложности. Очень часто рабочие писатели откровенно называли машинную индустрию причиной уродства городского пространства и источником нравственных зол.

Те рабочие, которые принимали индустриальную модерность, поступали так частично в силу идеологических причин, частично – в силу марксистской веры в победное шествие индустриализации, и эта идеологическая вера находила отражение в отвлеченно-символической манере их творчества. Как говорилось в статье, опубликованной в 1907 году в журнале Петербургского профсоюза металлистов (написанной, видимо, одним из представителей интеллигенции этого социалистически ориентированного профсоюза), заводы и механизмы воплощают потенциальную «власть» человека над природой. Наступит время, по мнению автора статьи, когда города, заводы, машины, корабли, поезда, небоскребы и телеграф сделают человека всемогущим, и можно будет сказать, что «он покорил себе моря и земли, он подчинил себе ветер и воздух, он победил пространство». В результате нищета, голод, холод будут преодолены, все люди заживут счастливой, творческой жизнью, заполняя ее поэзией, наукой и искусством[296]. Именно подобное мировоззрение позволило одному из видных рабочих поэтов союза металлистов, писавшему под псевдонимом Чеченец[297], назвать фабрики символом «надежды» [Чеченец 1907: 3]. Эта риторика получила заметно большее распространение среди писателей – рабочих во время революционного подъема 1917 года. По словам Василия Александровского, который по своим политическим убеждениям был близок к меньшевикам, заводы – то место, где среди рабочих вызрела идея борьбы [Александровский 1917: 3]. В 1917 году рабочие писатели – большевики как никогда активно настаивали на пользе современной индустриализации, хотя их высказывания приобретали крайне отвлеченный и абстрактный характер. У Ильи Садофьева (псевдоним – Аксен-Ачкасов) фабрики превращались в некие символические «кузницы», где «люди сильные, люди смелые» куют «свое счастие» [Аксен-Ачкасов 1917b: 3]. У Михаила Герасимова пламя заводских печей становилось той символической силой, которой рабочие должны преисполниться, поднимаясь на борьбу[298]. У металлиста-большевика Ивана Логинова «шум заводов» символически ассоциировался с «мощью народов» [Пролетарские поэты 1935–1939,3:107].