Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

Рабочие писатели придерживались мнения, что идея должна соединиться с чувством, чтобы породить действие. Они наполняли свои произведения гиперболами, метафорами и символами, так как из них складывался тот эмоциональный язык, который, по их мнению, производил наибольшее впечатление и вызывал максимальный отклик. Как полагал рабочий и последователь богостроительства Федор Калинин, писателей-рабочих направлял сугубо пролетарский способ познания мира: их повседневный опыт учил, что мир не может быть понят только с помощью разума, для этого требуются и чувства, и интуиция [Калинин 1912: 96–97, 106]. Религиозные понятия и образы обладали особой притягательностью еще и потому, что были знакомы рабочим с детства и составляли часть их мира, прежде всего эмоционального. В автобиографиях рабочие писатели часто сообщали, что религиозные предания и верования производили на них сильное впечатление, особенно в юности. У многих были глубоко набожные родители. В детстве многим рассказывали и читали религиозные истории, прежде всего жития святых и мучеников, Евангелия, а также сказки, которые можно считать разновидностью нехристианской мифологии. Когда дети осваивали грамоту – а это происходило, как правило, в сельской церковно-приходской школе, – они обычно продолжали читать религиозные книги (и по заданию, и по собственному желанию), в том числе жития святых, Библию, Толстого, богословские сочинения. Церковные праздники и пение, звучавшее во время богослужений, часто оставались задушевнейшими воспоминаниями детства. Кто-то пел в церковном хоре, читал псалтырь на похоронах, сочинял религиозные стихи. Некоторые рабочие совершали паломничества – в том числе к Толстому в Ясную Поляну или даже по монастырям. Другие вспоминали, что по крайней мере подумывали о том, чтобы стать паломником или монахом. Даже после революции воспоминания об этих эпизодах окрашивались теплотой, которая свидетельствует об их значимости для интеллектуального и личностного становления писателей-рабочих [Обрадович 1920f: 26–27; Королев 1914][398].

Когда рабочие отворачивались от официальной церкви и традиционной веры в Бога, что случалось со многими, они тем не менее сохраняли приверженность религиозным образам, языку и способу чувствовать. При этом далеко не всегда происходила пересадка знакомых религиозных образов на светскую почву, как, например, в мечтах о построении рая на земле или в представлении о Христе как о социальном бунтаре. По сути, рабочие писатели независимо от того, оставались они верующими или нет, использовали религиозные мотивы, чтобы придать эмоциональное измерение настоящему, своей интерпретации мира и планам его преобразования. Обычно они рассматривали человеческое существование как мифологическое путешествие через страдания к избавлению от несчастий, зла и даже смерти. Образы мученичества, распятия, преображения и воскрешения входили в их творческий арсенал наряду с нарративами страдания, зла и спасения. Они редко имели буквальный религиозный смысл – разве что в виде остаточного следа, хотя некоторые авторы оставались верующими. Однако рассматривать религиозную образность только как литературный прием тоже нельзя. Выбор такой системы образов отражал способ видения и чувствования, который был столь же важен для системы ценностей рабочих, как политическая идеология, – хотя более неуловим. Как позже скажет Обрадович, символический язык отражал ту правду, которая лучше всего постигается чувствами [Обрадович 1920g: 24–25]. В конечном итоге религиозно-символический язык являлся эмоционально эффективным способом приоткрыть те «структуры мира, которые не видны на уровне непосредственного опыта», вывести повседневные сюжеты в более высокие, нуминозные сферы, достичь универсального [Eliade 1959].

«Цепь страданий»