Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

Многообразие богоподобных спасителей и мессий восходит не только к предреволюционным метафизическим и этическим идеям «богочеловечества» или к большевистскому богостроительству, но и к ряду древних мифологических традиций и образов, а именно: титаны Античности (прежде всего Прометей, похитивший ради человечества огонь из солнечной колесницы богов); различные отпрыски, рожденные от союза богов с земными женщинами; библейский миф о сотворении человека «по образу и подобию» Божьему, а также о том, что люди стали «как боги», когда посмели вкусить плод от древа познания добра и зла; образ Богочеловека Христа (включая изложенное в Откровении предсказание о его втором рождении из чрева «жены, облеченной в солнце»). В России многие, в том числе и некоторые писатели-рабочие, находились под влиянием Ф. Ницше, который воспевал титаническую, прометеевскую личность, сверхчеловека, подобного богу. Алексей Крайский писал в журнале Пролеткульта: «Любовь к тебе, сверх-человек, / владыка гор, морей и рек, / земли и воздуха… Творец / и Бога, и чудес» [Крайский 1918: 2]. Наконец, для большинства рабочих писателей мифологические умонастроения подкреплялись присущей марксизму всемирно-исторической драматургией, согласно которой последние станут первыми, пролетариат выступит как мессия, а обновленное прометеевское человечество шагнет в «царство свободы», где будет побеждено даже историческое время [Tucker 1961; MacIntyre 1968; Wessell 1984; Halfin 2000]. Как свойственно ранней советской культуре[492], идеальные фигуры были носителями ярко выраженного маскулинного этоса, одержимыми борьбой, завоеваниями и трудом, не оскверненными контактом с женщиной или с традиционно женскими ценностями; вместе с тем не вызывает сомнений способность этих спасителей к нежной любви, как и готовность к самопожертвованию. Каковы бы ни были источники происхождения подобных персонажей – хотя влияние образности и мифологии христианства, вероятно, преобладало по причине широкой распространенности и эмоциональной близости, – ясно, что фигура богоподобного спасителя-революционера окутывала революционные нарративы ореолом чуда, тайны и величайшей силы. Строгие критики-марксисты резко осуждали, как, например, П. И. Лебедев-Полянский, все эти «ненормально-туманные» разговоры о «Богочеловеке». Но даже они не могли отрицать обаяния подобных образов[493].