Прометей в танковом шлеме

Поздно вечером я прилег рядом с Мазаевым на свежую солому, привезенную расторопным старшиной Сидоренко прямо с колхозного тока. Гляжу в темно-синюю глубину неба, усеянную звездами, то крупными, яркими, то еле заметными, чуть мерцающими. Одна из звезд, вспыхнув, сорвалась и унеслась вниз, оставив за собой светящийся след. Из кустарников тянет свежестью и ароматом опавшей листвы, а от села и яблоневых садов — памятным с детства запахом антоновки.

Оттуда, от села, плывет к нам девичья песня:

Ой не світи, місяченьку,Не світи нікому,Тільки світи миленькому,Як iде додому!Світи йому ранесенько,Тай розганяй хмари,А як він же іншу має,То зайди за хмари!Світив місяць, світив ясний,Та й зайшов за тіні;А я, бідна, гірко плачу —Зрадив мене милий!..

Лежу вверх лицом, прислушиваюсь к песне и размышляю о своей теперешней роте, об экипаже, и больше всего, конечно, о Мазаеве.

Вспомнилось, как старший лейтенант знакомил меня с командирами взводов. Почему он так строг к недостаткам Пастушенко? Чем вызвана такая прямота, бескомпромиссность? Он же ведь видит не только недостатки. Почему ж не сказать о хорошем?

Тогда же, во время разговора, меня удивило и другое: каждое замечание Мазаева, даже самое суровое, командиры взводов воспринимали как должное, без тени обиды. В чем тут загадка? Может, строгость воинской дисциплины, чрезмерная властность командира роты сдерживает их? Нет, пожалуй, в этом таится что-то более важное, значительное, сокрытое в самой личности Мазаева…

Чувствую, что командир роты тоже не спит, переворачивается с боку на бок, изредка покряхтывает. Тоже, видимо, думает о чем-то своем.

Командир роты зашуршал соломой, перевернулся на спину.

— Помню, моя мать тоже знала и любила украинские песни, — сказал он и тут же пропел: — «…Та й розганяй хмари…» Хорошо, очень хорошо!

Минуты две Мазаев лежал молча, потом приподнял голову.

— Посмотри, какой яркий след оставила звезда! А вот другая, видел, скатилась вниз, как в бездну, и без никакого отблеска, — проговорил он и добавил со вздохом: — Так, пожалуй, и человек. Один и после смерти своей светит людям, а другой… Как думаешь, что самое главное в жизни человека? — И, не дожидаясь моего ответа, заключил: — Самое главное — это оставить после себя добрый след. Огонь Прометея… Верно я говорю или нет? — спросил он меня точно таким же тоном, каким спрашивал сегодня младшего лейтенанта Пастушенко.

Я сказал, что судьбы людей складываются по-разному, не всегда так, как хотелось бы.

— Что верно, то верно, — согласился было Мазаев, но, немного подумав, заметил: — И при всем том человек должен быть творцом своей судьбы: он выбирает свою звезду, а не звезда его.

Видимо, почувствовав, что сказал слишком высокопарно и не совсем понятно, Мазаев заговорил о более простых вещах, рассказал о том, как он будучи еще подростком, мечтал стать командиром Красной Армии.

— Никогда не раскаивались в выборе? — спросил я и тут же догадался, что вопрос прозвучал не к месту. К счастью, Мазаев, занятый другими мыслями, не заметил моей промашки.

— Нет, теперь не раскаиваюсь. Но бывали трудные минуты… Тогда я вызывал себя на тайный суд своей совести… Самый строгий суд. И почему-то всегда в такие минуты вспоминал свои горы, свой дом, своего сурового отца, ласковую мать… И все трудности, огорчения начинали казаться мелкими, незначительными…

Где-то за селом с перебоями пророкотал трактор, скрипнула телега, и все стихло. Лишь звезды на небе к ночи разгорелись ярче. И тут я решился все-таки спросить, почему вторую роту прозвали «академией Мазаева».

Командир роты, услышав мой вопрос, зашуршал соломой, откашлялся, но с ответом почему-то медлил. «Может, любопытство мое показалось ему бестактным?» — подумал я.

— Какая академия? — наконец произнес он, выделяя интонацией слово «академия». — Придумывают всякие неподходящие названия…

— Почему неподходящие?

— Потому, что академия — это мечта, понимаешь, мечта каждого молодого командира. А здесь — рота, обыкновенная рота. Какое может быть сравнение с академией?

Мазаев замолчал, минуты две тоже смотрел в темно-синюю глубину неба, густо усыпанную звездами, прислушиваясь к звукам засыпающего села. Потом повернулся ко мне и, понизив голос, заговорил:

— Сам, понимаешь, мечтаю поступить в военную академию. Да и сейчас не теряю времени, занимаюсь. У своего однокашника по Киевской артиллерийской школе, заочника академии Фрунзе, переписал программы и штудирую высшую военную науку.

— Самое трудное — немецкий язык, — признался он после небольшой паузы. — Читать-писать умею, а вот потренироваться в произношении не с кем. А оно, понимаешь, у меня хуже некуда.

— Только поэтому роту и называют «академией Мазаева»? — спросил я.