Прометей в танковом шлеме

Мазаев на глаз прикинул, что танки подошли на расстояние прямого выстрела. Он подал команду, еще не забытую за восемь лет после артиллерийской школы:

— По танкам… наводить в головной! Прицел двенадцать в головной, бронебойным, огонь!

Капитан успел проследить своим зорким взглядом за трассой снаряда, сверкнувшей фиолетовой дугой, и до боли сжал зубы, увидев, что снаряд, ввинчиваясь в землю, поднял пыль перед головным танком. Он тут же внес поправку и подал новую команду. Трасса второго снаряда пересекла встречные, неистово замерцавшие у самых башен дальних танков, сворачивавших вправо. Над нашей батареей зашелестели раскаленные болванки, а позади разорвался осколочный снаряд.

Два оставшихся орудия теперь выпускали снаряд за снарядом, в уши Мазаева били волны выстрелов. Третье орудие откопали выбравшиеся из полузасыпанных ровиков артиллеристы других расчетов. Оно тоже вступило в бой с танками. Горячие волны близких разрывов долетали до огневой позиции, осколки и пули свистели над артиллеристами, но они продолжали быстро и без оглядки работать у орудий: каждый понимал, что промедление подобно гибели.

Мазаев так увлекся боем, что не слышал, как правее заработала другая батарея полка, прибывшая сюда с другого участка обороны. Она стояла за курганом, надежно прикрытая от огня вражеских танков, подставивших ей свои борта. Маташ облегченно вздохнул и обернулся назад. Перед ним стоял незнакомый артиллерийский майор. Мазаев по давней привычке отдал честь и доложил:

— Заместитель начальника штаба корпуса.

— Командир артполка, — в свою очередь представился майор. — Вот, выходит, где довелось знакомиться.

Бой уже затихал. Вражеские танки, встретив сильный отпор, повернули обратно. Несколько подбитых машин горели в степи. Мазаев, попрощавшись с майором, возвратился на НП корпуса.

Там уже поджидал его капитан Тарасенко. Оказывается, он с группой разведчиков ходил в ночной поиск, приволок оттуда обер-ефрейтора. Захваченный «язык» показал, что 4-я танковая армия немцев, нацеленная ранее на Северный Кавказ, изменила прежнее направление и теперь сосредоточивается для удара на Сталинград.

— Завтра или послезавтра надо ждать большого наступления гитлеровцев, — сказал разведчик. — Всем нам, Маташ, будет очень жарко.

— Да оно и сегодня, дорогой товарищ, не прохладно, — улыбнулся Мазаев, постепенно отходя от того, что пережил на батарее.

— Нет, сегодня еще терпимо. Чувствуется какое-то затишье перед большой бурей.

— Ты, Василь, так думаешь? — спросил Маташ.

— Почти уверен в этом, — ответил Тарасенко, и густые светлые брови его насупились. — Сколько же, черт возьми, можно отступать? До Волги-то рукой теперь подать. — Последние слова разведчик проговорил с ожесточением, в серых, всегда спокойных глазах горели желтые искорки.

Друзья присели на бровку полевой дороги, закурили, думая об одном и том же: положение очень и очень тяжелое, опасное для всей страны.

— Слушай, дорогой товарищ, — после продолжительного молчания заговорил первым Мазаев, — вот я прибыл на фронт после большого перерыва. Наблюдаю, присматриваюсь. И, знаешь, к какому выводу пришел?

— К какому? — заинтересовался разведчик. — Свежий глаз острее все подмечает.

— Помнишь первые дни войны?

— Конечно, помню.

— И немцев тогда помнишь — нахальных, самоуверенных, спесивых, лезших вперед без оглядки.

— Нахальства у них и сейчас с большим избытком, — произнес Тарасенко, выпуская кольцо табачного дыма.

— Нет, Василь, что ни говори, а немец нынче не тот, что был в начале войны, — горячо и убежденно заговорил Мазаев. — И сил у него еще много, и техники хватает, и злости хоть отбавляй. А уверенности, понимаешь ли, поубавилось. Осторожней стал.

— Какой черт, осторожней?.. Прет и прет.

— Прет-то прет, да с оглядкой. Вот сегодняшний пример. Дали ему по зубам — он и повернул свои танки обратно. А в прошлом году полез напролом.

— Что ж ты хочешь? — Тарасенко резко повернул голову к собеседнику. — Больше года бьем его, учим. Одна попытка захватить Москву сколько ему стоила! А Ленинград? А Севастополь? Одесса и Киев? Вот и осторожнее стал немец. Не зря же говорят, напуганная ворона и куста боится.

— Вот это-то я и заметил, дорогой товарищ, — согласился Маташ. — Спесь и уверенность с немца сползает, как с волка шерсть по весне.

— Сползает-то сползает, да… уж очень медленно, черт побери! Мы не вперед, а все еще назад с тобой топаем. Вот уже и Волга близка. Куда же дальше-то пятиться?.. — Тарасенко зло бросил окурок на землю, придавил его стершимся каблуком.

— Дальше некуда, — охотно согласился Мазаев. — Тут ему надо хребет ломать.

Тарасенко вскоре уехал готовить новый ночной поиск, а Мазаев остался на НП, занялся неотложными делами. За этими делами его и застал генерал, возвратившийся с правого фланга.

— Сегодня у нас было чуть потише, — сказал он, выбивая с гимнастерки дорожную пыль. — А у вас тут?

Мазаев доложил обо всем, что считал необходимым. Генерал, выслушав капитана, изучающе взглянул в его глаза.