Птичий вольер в “Аде” Набокова

Несколько ранее в романе Ада показывает Вану Ардис. В маршрут экскурсии входит и кладовка в подвале, где хранятся гамаки, и принадлежности для игры в крокет (59). Ада замечает, что “ключ прячут вот в эту выемку… в ней изловчилась свить гнездо птица”, добавляя: “Вряд ли имеет смысл говорить, какая”. Какая же именно, становится ясно триста пятьдесят страниц спустя, когда любовники рассматривают старые фотографии того первого лета в Ардисе (384). На одной четырнадцатилетний Ван метится “каким-то коническим снарядом” в статую. По поводу другой Ван замечает: “Ага, достославный дубонос”. Ада тут же поправляет его: “Нет, это kitayskaya punochka (Chinese Wall Bunting)… Ты ведь помнишь, какая масса экзотической живности, альпийской и арктической, уживается в наших краях с обычным зверьем” (386). Вот здесь орнитолог от удивления оцепенеет. Мало того, что такой птицы, как “Chinese Wall Bunting”, не существует, но пуночки (Emberizidae) вообще не гнездятся в широтах Ардиса. Ада обыгрывает русский аналог “bunting” — “пуночка”, из которого возникает русско-английское слово “punочка” (“a cute little pun”). Как бы ни был забавен этот эпизод для двуязычного читателя, служит он и еще одной цели — в нем продемонстрирована характерная для Ады тактика уклонения от неприятных тем. “Достославный” же “дубонос” молчаливо вводит тему Перси де Прея, одного из многочисленных любовников Ады.

Во время того же первого путешествия по имению Ван, запустив шишкой в мраморную статую женщины, склонившейся над стамносом (56), сумел лишь спугнуть птичку, чем вызвал презрительную усмешку Ады: “Нет ничего пошлее на свете, как кидаться в дубоносов камнями” (56). Птица и статуя нерасторжимо связаны с Перси де Преем и его судьбой. Поскольку Б. Бойд в своей книге об “Аде” восхитительно точно вычертил романную линию Перси, я бы не хотел повторяться в прослеживании мотивов птичьего триптиха, с ним связанных: дубонос, соловей-bulbul и западный соловей (англ. — nightingale, лат. — Luscinia luscinia. — Прим. пер.) — все указывают на его смерть12. Я бы упомянул в дополнение лишь об одной детали. Когда Перси без приглашения появляется на пикнике по случаю дня рождения Ады, Марина, которая хочет позвонить по телефону, жалуется своему красивому поклоннику: “Вон в той скворешне когда-то был “телефон” (266). Читателю остается лишь вообразить себе бывшего обитателя этого давно уже пустующего дома. Я бы также настоятельно советовал читателю найти картинку с изображением дубоноса и сравнить его с “полноватым, фатоватым, лысоватым”, нахальным молодым Перси (182). Эта изящная, хотя и крупная птица носит впечатляющее имя Coccothraustes coccothraustes (“дробящий семена и косточки”), тогда как по-русски она называется дубонос (человек с крупным носом). Английское же название hawfinch происходит от любимого блюда птицы — ягод боярышника (hawthorn).

Дубонос не встречается в западном полушарии. Принимая во внимание щепетильность Набокова в отношении к таким вещам, мы должны предположить, что появление дубоноса в Ардисе (расположенном в “Русской” Эстотии Антитерры — это примерно соответствует северо-востоку Северной Америки) служит в романе знаком того, что Антитерра — мир воображаемый в противоположность чисто “фиктивному”. Как мы еще увидим, Ардис предлагает вниманию прихотливую смесь птичьей фауны Северной Америки и Северной Европы.

“Академичка” Ада временами докучает Вану своими безграничными познаниями в естественных науках, особенно если учесть свойственную ей манеру хитроумными финтами уходить от разговора на чувственные темы к темам естественной истории13. Но именно Вану принадлежит большая часть воспоминаний и именно он указывает на свою некомпетентность в орнитологии, вспоминая о первом пробуждении в Ардисе: “Ван едва успел прижаться щекой к прохладной плоской подушке, как его уже вытряхнул из сна оглушительный гомон — веселый щебет, сладостный свист, чириканье, трели, перещелк, скрипучее карканье и нежное пение, которые, как он с испугом не-одюбониста предположил, Ада могла и не преминула бы подразделить на соответственные голоса соответственных птиц” (53-54). Ван специфически воспринимает Аду в качестве источника целой серии “птичьих” сравнений. Так, Ван с Адой устраивают незаконный ланч на пирсе Лемана, где Ада восхищается водяными птицами: она “залюбовалась водоплавающим населением озера: хохлатой чернетью, черной, с контрастно белыми боками, отчего эта утка приобретает сходство с человеком… выходящим из магазина, зажав под мышками по длинной картонной коробке (с новым галстуком? с перчатками?); черные их хохолки напомнили ей голову Вана — четырнадцатилетнего, мокрого, только что вылезшего из ручья. Лысухи… плавали, странно дергая шеями, совсем как идущая рядом лошадь. Мелкие нырцы и нырцы покрупнее, с венчиками, задирали головы, принимая позы, отчасти геральдические” (503).