Путешествия во времени. История

Ральф попадает в очередной межвековой любовный треугольник с невестой в современности и более свежей и как будто более невинной женщиной в прошлом. Его не называют путешественником во времени — по крайней мере в 1917 г., — но сегодня мы понимаем, что его следует называть именно так.

Старые дома хороши для вдохновения того рода, что загадочным образом переносит человека в другие времена. В таких домах есть чердаки и подвалы, где веками лежат нетронутые древности. В них есть двери, а когда открывается дверь, кто может сказать наверняка, что лежит за ней? Томас Элиот, особенно любивший «Чувство прошлого», понимал это: «Я старый дом, / Наполненный затхлостью и предутренней тоской, / В которую минувшее слилось». В романе Дафны Дюморье «Дом на берегу» (The House on the Strand) одного дома для этого недостаточно. Для путешествия во времени необходимо еще и снадобье — эликсир, который составляют в равной мере мумба-юмба и фокус-покус: «Это связано с ДНК, энзимным катализатором, молекулярным равновесием и тому подобным — тебе, дружище, этого все равно не понять, не буду вдаваться в подробности». Когда Дюморье работала над романом, она только что переехала в дом, носивший название Килмарт, на холме возле побережья Корнуолла, где и прожила, в основном одна, до конца своей жизни. Килмарт и есть дом на берегу, о котором идет речь в романе. Говорится, что он стоит на фундаменте XIV века, и именно в XIV век направляется ее герой, неудачно женатый издатель Дик Янг. В результате путешествия сквозь время (тошнота, головокружение) он оказывается среди заросших карликовой растительностью пустошей. Дик поражен ясностью и чистотой. Вокруг него пахари в отрезных капюшонах, дамы под вуалями, монахи в рясах и рыцари верхом, и Дика вовлекают в кровавые приключения: адюльтер, предательство и убийство. И не только это, поскольку он заглянул в энциклопедию «Британника» и знает, что вот-вот должна появиться черная смерть. И все же он нигде не чувствует себя таким живым, как в прошлом.

«Дом на берегу» вышел в 1969 г., за год до выхода романа «Меж двух времен», и Дик, по существу, описывает ощущения обоих рассказчиков, когда говорит: «В том, другом, мире я перемещался легко и свободно, как во сне, и в то же время воспринимал все ясно и живо, как наяву». Оба они незваные гости в истории. Они меж двух времен наблюдают, но при этом оба пытаются понять, могут ли они принадлежать этому миру, вмешиваться в ход событий или даже изменять их. «Может ли быть, что время всемерно, — размышляет Дик, — вчера, сегодня, завтра чередуются в своем бесконечном повторе?» Что бы это ни значило. Он, в конце концов, издатель, а не физик.

«Разве нельзя себе представить, — говорит В. Г. Зебальд в романе „Аустерлиц“, — что и в прошлом, там, где уже все свершилось и отчасти уже стерлось, у нас остались договоренности и нам еще нужно отыскать места, людей, которые, так сказать, и по ту сторону времени остаются связанными с нами?» Это прошлое, в которое забрасывается так много путешественников, — весьма туманное место, возможно, даже более туманное, чем будущее. Его редко можно вспомнить, его необходимо воображать[163]. Тем не менее здесь, в нашем богатом информацией настоящем, прошлое кажется более близким, чем когда-либо. Чем более живым оно становится, тем более реальным кажется и тем сильнее мы тоскуем по нему. Это болезненное пристрастие подпитывается документальными фильмами Кена Бернса, ярмарками Возрождения, реконструкциями сражений Гражданской войны, историческими кабельными каналами и приложениями с дополненной реальностью. Всем, что так или иначе «возвращает прошлое к жизни». В этих обстоятельствах машины времени могут даже показаться излишними, но любители путешествий во времени и не думают замедляться — ни в книгах, ни в кино. Вуди Аллен несколько раз исследовал путешествия во времени в своих фильмах — в «Спящем» (Sleeper, 1973) он отправляется в будущее, а затем, в 2011 г., в фильме «Полночь в Париже» (Midnight in Paris) переводит рычаг на прошлое.

Его герой Джил Пендер — блондин из Калифорнии и идеал мужчины, одержимого прошлым. Друзья дразнят его, поминая ностальгию, «отрицание неприятного настоящего», «одержимость les temps perdus». Он пишет роман, и в первых же строках одновременно прославляет жанр, к которому так скромно присоединяется этот фильм, и насмехается над ним:

Лавка называлась «Из прошлого», и ее товар состоял из воспоминаний. Тому, что для одного поколения было прозаичным и даже вульгарным, простой ход времени придавал характер одновременно волшебный и элитарный.