Расширение прав и возможностей женщин в России

Весной 1998 года мы начали серию семинаров. На первом этапе нашего сотрудничества мы провели семинарские дискуссии в попытке осмысления будущего «Женского света» и возможностей получения западной помощи и поддержки для женских групп. В результате этих дискуссий участники разработали ряд практических проектов: «Центр гендерных исследований и истории женщин», издательство и проект по созданию женского кризисного центра, главной участницей которого была я. В следующих главах более подробно рассказывается история этого перехода к конкретным проектам и институционализации; в них отображены последствия тактических решений сотрудничества с местными властями и международными спонсорскими организациями в конкретных проектах – того, что Валентина назвала стратегией вовлечения. Далее я подробно расскажу о контексте, в котором мы работали, – о демократизации и помощи гражданскому обществу, о местных особенностях, изменениях, новых возможностях и ограничениях для активизма и организации женщин.

Причастность, привязанность и приручение

Пусть эта сказка сама сказывается – об этом будут следующие главы. А в этой главе я говорю об ответственности, привязанности и стратегии ведения этнографического исследования. Я хочу вернуться к поставленным мною вопросам: о статусе сотрудничества и характере отношений между Валентиной и мной. Валентина – динамичная, харизматичная женщина, обедневшая преподавательница университета, которая решила развивать феминизм во враждебной к нему провинциальной среде. И я – живущий в США британский антрополог, которой интересно придумать более демократичную форму исследования и сотрудничества.

Мы с Валентиной встретились во времена тектонических геополитических сдвигов. Происходил развал государственного социализма, заканчивалась холодная война, и страна начинала сложный путь, так называемую перестройку. Наши отношения стали возможными в силу этих политических и экономических перемен. Еще несколькими годами ранее в России фактически невозможно было проводить обычные этнографические исследования, не говоря уже о партиципаторном исследовании с самостоятельной общественной группой. Нас тянуло друг к другу по ряду причин. Как часто бывает между антропологом и главным информантом, между нами возникла сильная личная симпатия, и наши взгляды совпадали. Каждая из нас находилась на собственном этапе жизни, но мы обе пребывали в лиминальном пространстве. Еще вчера я была студенткой, а сегодня принималась за полевую работу для диссертации. Валентина увязла в возможностях меняющегося неправительственного поля деятельности (социальное предпринимательство, карьерный феминизм). Она чувствовала, что находится на пороге чего-то нового, и не знала, как действовать дальше. У нас был схожий нарратив; мы обе считали себя феминистками и с тревогой смотрели на изменения в женском активизме, к которым привела западная помощь. Валентина вовлекла меня в свою группу и была главным наставником: направляла меня и учила приносить пользу, когда я работала в университете и в местных группах. Но в конечном итоге тот процесс познания, который мы начали, был взаимным.

Хотя первые десять месяцев исследования я воспринимала как своего рода провал, как отступление от принципов PAR, они были необходимой предпосылкой партиципаторного процесса. Проект смог состояться благодаря близким связям, возникшим между нами и окрепшим в этот период. За это время я лучше узнала Валентину и других участниц группы, я встроилась в их семейные и социальные отношения. Кстати, некоторые женщины испытывали в отношении меня родственные чувства и использовали соответствующие слова (меня «удочерили», я была «сестрой»). PAR стало возможно благодаря близким отношениям и чувству доверия. Дальше я расскажу, что женщины, участвовавшие в наших время от времени проводимых семинарах, были для меня самыми близкими. Они приходили на встречи и втягивались в процесс из чувства ответственности передо мной и перед тем диалогом, который мы начали. Наш процесс PAR органично возник во взаимодействии с членами группы. Под его влиянием мне тоже нужно было двигаться и изменяться. Я взялась за дело как уже прирученный член «Женского света», а не как идущий прямо к цели аутсайдер с Запада.

Мой статус западного аутсайдера был ключевым на всех этапах проекта, но он тоже менялся. Для Валентины за ним изначально стоял интернационализм, которым она так дорожила. Приняв меня как западную коллегу-феминистку, она тем самым демонстрировала свое презрение к границам и кодексу поведения эпохи Советов и свою приверженность новому демократическому будущему новой эры – после холодной войны. Одной из явных целей Валентины при создании женской группы, ориентированной на феминизм, был вызов советской ограниченности и подозрительности по отношению к Западу, наследию десятилетий антизападной и антикапиталистической идеологии. Как она сказала на нашей презентации в Корнельском университете: