Расширение прав и возможностей женщин в России

Как и Тамара, Валентина узнала о существовании третьего сектора, когда от его имени местные организации, такие как Гуманитарный институт, начали получать гранты и запускать обучающие программы. Хотя Валентина с интересом наблюдала за тем, как эта идея просачивается в массы, ни модель, ни идея третьего сектора не импонировали ей так, как Тамаре. Я связывала это отчасти со свойственным ученым скептицизмом по поводу новых методов НПО и спешно распечатанных дипломов и удостоверений, которые были розданы россиянам, поехавшим за границу по программам продвижения демократии. Такие «документы» для нее и для многих знакомых мне женщин были едва ли достойнее дорогих сувениров. Когда я поделилась с ней в 2004 году результатами моих раздумий, Валентина прокомментировала: в то время (в 1997 году) она не рассматривала свой активизм как «работу» или как профессиональную деятельность, за которую ей должны платить. Для нее активизм был тем, что она начинала делать после окончания рабочего дня. Валентина предпочитала использовать слова «добровольность», «энтузиазм», «любительство». Она испытывала определенный «психологический дискомфорт» от словосочетания «третий сектор», потому что оно было «коммерческим» и «техническим». Эти слова относились к сфере деятельности, участвовать в которой она была не готова. Этот комментарий в устах профессиональной активистки-феминистки относится к 2004 году. Он убедительно свидетельствует о скорости перемен и о том, какие культурные изменения произошли в секторе НПО, как поменялось отношение к деньгам, нравственному выбору и труду. То, что вызывало недоумение в 1997 году, приобрело смысл в 2004-м. В то время для меня убедительнее всего звучала веская критика, с которой Валентина обрушилась на последствия международного финансирования. Валентина чувствовала, что бюрократия, разросшаяся в третьем секторе, которую третий сектор и представлял, исключала или оттесняла в сторону людей, выполнявших ценную общественную работу. Между собой «третьим сектором» мы стали называть все тревожные изменения, происходящие в российской неправительственной сфере. Тем не менее мне стало ясно, что у каждой из нас свои причины для критики. Мой критический взгляд обусловлен тем, что мне как антропологу из Америки интересны вопросы культуры и власти. Я смотрела на нестыковки технологий, на их столкновение с местными условиями и реалиями глазами антрополога. Я замечала пренебрежительное отношение к местному опыту, часто сопровождавшее импорт западных моделей [Hann, Dunn 1996]. Для меня главным были политэкономия и противоречия модели третьего сектора, где разговоры о благотворительности и волонтерстве шли рука об руку с разгулом неолиберального капитализма. В центре всего для меня стоял парадокс: в России после краха социализма стало почти невозможно говорить о правах собственности и справедливости из-за боязни прослыть коммунистом. Валентина, будучи высокообразованным представителем интеллигенции, выступая против советского режима и за демократические проекты обновления общества, видела другие недостатки. Ее интересовало использование и применимость западных идей, и ее уверенность в потенциально положительном исходе взаимодействия Востока и Запада оставалась прежней. Критично относясь к разворачивающимся процессам, она небезосновательно критиковала грантодателей и их представителей. Подобно большинству активисток, которых я встретила за время исследования, ей гораздо проще было поверить американской или европейской организации-партнеру, чем «нашим властям»! В отличие от некоторых критично настроенных выгодоприобретателей процесса демократизации, чьи отчеты я читала, Валентина не использовала слова «колонизация» или «неоколониализм»[80]. Ее передергивало от антикапиталистической терминологии пожилых членов Компартии, которые периодически собирались у памятника Ленину в центре города. Кроме них, с плакатами против МВФ никто больше не выходил. Валентина сердилась, что в прессе часто осуждают американских финансистов. Когда я была в городе, в одной из местных газет опубликовали гневную статью против миллиардера-филантропа Джорджа Сороса. Сорос действовал через свой Институт «Открытое общество» и был одним из самых активных спонсоров на постсоциалистическом пространстве. На протяжении 1990-х годов он финансировал высшее образование, поддерживая университеты и институты и предоставляя небольшие гранты отдельным ученым[81]. Валентина была уверена, что Тверской университет держится на плаву благодаря деньгам Сороса. Она обвиняла автора статьи, тоже преподавателя университета, в лицемерии: позже выяснилось, что он сам получил один из таких индивидуальных грантов от Сороса. Для Валентины эта критика была отголосками ненавистной местечковой реакционной антизападной идеологии былых времен. Критика третьего сектора с ее стороны была полезной не сама по себе. Валентина ополчилась против непреднамеренных последствий, к которым приводило существование третьего сектора. В частности, ее беспокоило то, как модель третьего сектора и гранты легко взаимодействовали с ранее существовавшими структурами и менталитетом и укрепляли их.