Расширение прав и возможностей женщин в России

Когда через полгода я в следующий раз вернулась в Тверь, ситуация была очень неопределенной. Мне казалось, что начался развал, судьба кризисного центра казалась неясной, а противоречия в стремлении создать профессиональную НПО в неоднозначных условиях провинции были почти непреодолимыми. То, что переживала Октябрина, совсем не напоминало легкость начальных стадий проекта; «невидимый управляющий», похоже, собрал чемоданы и отправился домой. Противоречивость моей собственной роли в проекте ощущалась остро. По моим полевым заметкам видна моя неуверенность в решении разных задач. Я должна была поспеть за всем, что произошло за время моего отсутствия, осмыслить происходящие процессы и поддержать мою подругу и партнера Октябрину.

С одной стороны, я узнала о больших успехах: Центр работал каждый день, в постоянном штате было пять сотрудников, четверо из которых получали зарплаты, и несколько волонтеров (многие из них были студентками Валентины). Шесть женщин прошли обучающую программу по кризисному консультированию в центре «АННА». Деньги грантов от ABA/CEELI и «Открытого общества» дошли, и в Центре появилась скромная мебель: стулья, пара столов, полки с буклетами и брошюрами Российского женского движения (бюллетени Московского независимого женского форума, несколько экземпляров газеты «Вы и мы») и материалами кризисного центра. На стенах висели плакаты, в том числе постеры кампании «Скажи “нет” домашнему насилию», стояла гортензия в цветочном горшке. Центр был оснащен компьютером, принтером, копировальной машиной, телевизором, видеопроигрывателем и видеокамерой. Это была типичная провинциальная НПО. Тем не менее Октябрина и ее коллеги не могли делать бо́льшую часть из того, что считали своей работой. Они столкнулись с некоторыми серьезными организационными противоречиями и ограничениями.

Во-первых, несмотря на распоряжение мэра, телефона не было. На самом деле, во всем здании имелся только один городской телефон. Чтобы позвонить, сотрудники кризисного центра должны были спускаться вниз и ждать в длинной очереди. В таких условиях о входящих звонках речи идти не могло[120]. Таким образом, запустить телефон доверия оказалось невозможно. Октябрина рассматривала это обстоятельство как основной камень преткновения, для нее помещения без телефона доверия казались почти бесполезными. На тренингах женщин специально обучали навыкам телефонных консультаций, а с очными консультациями они справлялись менее успешно.

Профессиональный психолог мог бы проводить группы и консультировать индивидуально. Октябрине хотелось бы нанять такого специалиста, но уровень официальной заработной платы для этой должности, утвержденной специально для поддержки социальных работников, был самым низким («копеечным»): всего 330 рублей. Привлечь опытных специалистов за такие деньги не представлялось возможным. Точно так же Октябрине не удалось взять на себя юридическую сторону проекта кризисного центра, потому что она не могла позволить себе нанять профессионального юриста. Пока у них не появился телефон, Октябрина не видела смысла в широкой рекламе Центра, и соответственно в нем было относительно немного клиентов. Многие из них узнали о существовании таких услуг благодаря сарафанному радио, так как были знакомы с кем-то из сотрудников или волонтеров или случайно зашли в офис. Не имея возможности делать то, что она считала настоящим призванием Центра, отрезанная от работы, которую она была готова выполнять, Октябрина импровизировала, решив вместо этого сосредоточиться на образовательном аспекте кампании против гендерного насилия. Октябрина с коллегами выступали с информационными лекциями о домашнем и сексуальном насилии в школах, университетах и на местных заводах. Но у них опускались руки, потому что им не давали выполнять работу, которую они считали наиболее важной.