Рассказы Фата-морганы

Когда я вновь открыл глаза, я лежал в одиночестве на том же кафельном полу. Я перевернулся на спину и машинально прикрыл член руками, как бы защищаясь от ударов, которых не последовало. Еще не высохшая сперма перепачкала мне волосы и лицо. Я вспомнил о парне, который лежал в гамаке, предоставленный самому себе; со стороны, вероятно, казалось, что я нахожусь в такой же прострации. Но мой рассудок не смог отделиться от разбитого, истерзанного, обмякшего тела. Я все еще не кончил и вяло пытался подрочить, но член не вставал, и в конце концов я поднялся и отправился в душ. Я долго стоял под струями воды, ноги еще дрожали, все мое тело было разбито усталостью, я поворачивал шею и голову под струями воды, которая мало-помалу смыла с кожи всю грязь, приставшую к моей коже, и согрела мышцы. Наконец я выключил воду и направился к лестнице. Полотенце пропало, я шел голый, с меня стекала вода. Навстречу мне попалось несколько человек, которые не обратили на меня ни малейшего внимания, и невозможно было понять, были ли они среди тех, кто имел меня, или нет. Любопытство, которое я испытывал на этот счет, было почти отвлеченным, можно сказать праздным. В баре я попросил полотенце и, вытершись, обернул его вокруг бедер, затем заказал джин-тоник и, потягивая его, присел на диван из искусственной кожи лицом к телевизору, который беззвучно показывал порно. Перед моими глазами сменялись одни и те же сцены, мой взгляд безразлично скользил по ним, не останавливаясь ни на чем, сохраняя безразличие и к разбухшим членам, друг за другом входившим в круглые белые задницы, и к сверкающим на фоне золотистой земли зарослям высоких трав на фотообоях, которые покрывали стену позади бара. Кроме бармена, почти никого не осталось, рядом со мной мужчина пил содовую и, скучая, подрачивал себе член, угрюмо уставившись в экран пустыми глазами; я допил коктейль, встал и вернулся в раздевалку. Трепет не переставал пробегать по моему телу, переполненному ощущениями, но по-прежнему не насытившемуся, и я смутно надеялся встретить того парня с проколотыми сосками, который угостил меня в самом начале; мне хотелось в свою очередь предложить ему выпить, а затем, смакуя, ласкать его красивое породистое тело, но в раздевалке никого не оказалось, я взял вещи из шкафчика, оделся и направился к двери. Она легко открылась и, едва оказавшись за порогом, я возобновил свой бег. Физическое усилие освежило мои истерзанные мышцы, я ощутил, как они расслабились и вновь обрели естественную упругость, благодаря чему я двигался вперед равномерными шагами, ни слишком медленными, ни слишком быстрыми, в одном ритме с дыханием, шелестевшим между моих губ. В царящей полутьме я скорее угадывал, чем видел стены коридора, они, по-видимому, изгибались, и мне часто приходилось выравнивать направление, чтобы не налететь на одну из них; временами темные участки как будто сообщали о развилке или даже своего рода крипте, но я не обращал на них внимания и бежал с пустой головой, ни о чем не думая, наслаждаясь легкостью, с которой двигалось мое тело, без особого труда приспосабливаясь к тому, как разворачивалось пространство, чей предел невозможно было определить; я чувствовал себя ребенком, свободным от всяких запретов, ничем не обеспокоенным, и временами весело тыкал пальцами в стены — не столько из баловства, сколько для того, чтобы сориентироваться; так я и наткнулся на какой-то металлический выступ, похожий на дверную ручку; нажав на нее, я открыл дверь и, не сбавляя хода, упругим прыжком проник внутрь. Под кроссовками скрипнул снег, и я остановился. Мимо меня, ведя под уздцы лошадь, прошел мужчина, за которым следовали еще двое с котелком, пар от их дыхания повис в морозном воздухе, проникавшем сквозь тонкую ткань моего спортивного костюма. Я задрожал и потер руки. Поодаль под огромным буком с голыми серыми ветками кучка мужчин столпилась у костра. Я подошел к ним, утопая ногами в свежем снегу; один из людей заметил меня и окликнул: «Эй, господин командир! Да вы так простудитесь. Не соизволите ли переодеться?» Он провел меня в хижину, где я нашел все необходимое в грубо сколоченном платяном шкафу: штаны из толстой коричневой материи и фуфайку с воротом, которые я натянул поверх спортивного костюма, офицерский мундир с золотыми пуговицами, кожаные сапоги и длинное плотное пальто с высоким воротником и тяжелыми полами, бившими меня по икрам. Кроме того, там оказались меховая шапка и пара облегающих белых перчаток, которые я надел и застегнул на пуговицы с чувством глубокого удовлетворения. У двери меня ждал солдат. «Вот, не забудьте», сказал он, протягивая мне хлыст и кожаную кобуру, в которой был тяжелый пистолет с длинным дулом и округлой рукояткой из полированного дерева. Пошел снег, легкие как воздух хлопья весело плясали и таяли при малейшем прикосновении. Следуя за солдатом к костру, я пристегнул кобуру к поясу мундира. Там собрались и другие мужчины, на всех была форма, похожая на мою; заметив мое приближение, они встали по стойке смирно, щелкнули каблуками и отдали мне честь. У некоторых на шее висел тяжелый искусно сделанный крест; я тоже достал свой из кармана мундира и, любовно поглаживая пальцами металл, надел на шею, затем, подняв голову, увидел повешенного за ногу на ветке бука обнаженного человека, его серую кожу испещряли глубокие раны и следы от ударов. «А это кто?» — «Шпион, господин командир. Шнырял вокруг лошадей, мы решили его проучить». Я кивнул и подошел ближе к огню. Кто-то подставил раскладной стул, я сел, еще кто-то протянул мне оловянную ложку и дымящуюся миску с красной фасолью. Я был очень голоден и жадно накинулся еду, в ней не хватало соли, но это мало меня беспокоило, я проглотил последнюю ложку и дочиста выскреб миску. Теперь я окончательно согрелся, огонь приятно обволакивал своим жаром ступни и ляжки, я с удовольствием наблюдал, как снежинки падали мне на рукав и через мгновение таяли. Я рыгнул и попил воды. «Седлайте лошадей! — приказал я, вставая. — Уходим». Люди тотчас принялись хлопотать. Повешенный медленно покачивался над костром, удерживаемый на месте всаженной ему в анус веткой — потоньше, чем там, на которой он висел. Подошел солдат и отдал честь; «Как прикажете быть с пленными, мой командир?» Я на мгновение задумался: «Пристрелите». — «И женщин?» — «И женщин». Широко шагая, я направился к ограждению. Человек вел мне навстречу красивого гнедого коня, из чьих ноздрей завитками бил пар, смешиваясь со снежными хлопьями, которые падали все гуще и гуще. Я взял из рук солдата поводья, потрепал животное по шее, осмотрел подпругу и, вскочив в седло, стал наблюдать за сборами. В кармане мундира я нашел коробку сигар; прикурив одну, я затянулся и тут же от табачного дыма почувствовал умиротворение, легкое и почти радостное, как снег, сыпавший с неба. Кругом сновали люди, выстраивая лошадей и собирая палатки; поодаль часть солдат вела группу мужчин и женщин, одетых по большей части в лохмотья. У сосновой рощи их поставили на колени в снег. Затем солдат вскинул ружье, прицелился пленному в затылок и спустил курок; брызнула кровь, и человек упал ничком; солдат, прилаживая ружье, уже двинулся к следующему. Вокруг меня собрались всадники. Один из них протянул мне копье с древком из полированного ясеня и длинным, острым и тонким листовидным острием; я с радостью взял его, взвесил в руке и положил поперек седла. Когда все было готово, я в последний раз затянулся сигарой, бросил окурок в снег и потряс копьем, давая сигнал к отправлению. Мой конь уже бил копытом, и я направил его ударом каблуков, придерживая копье под мышкой, а свободной рукой держа поводья. Колонна снялась с места, двигаясь вдоль деревьев и объезжая тела расстрелянных, которые лежали ничком в покрасневшем снегу с вывернутыми, как у кукол, конечностями. Скоро мы выехали на дорогу, и я пустил коня рысью; копыта мелькали, взрывая девственный снег, копья задевали ветки, сбивая на нас снежные комья, хвою и шишки, я засмеялся, и мои люди засмеялись вместе со мной, радуясь нежданной вечерней скачке через лес. Еще дальше простерлись бескрайние заснеженные поля, пересеченные бурыми полосами пахоты; мы миновали их, не замедляя хода, снег перестал идти, небо становилось сумрачным и серым, облака понемногу расходились, разливая белый свет полной луны над мирным пейзажем. Наконец наступила ночь, и по моему приказу лошади перешли на шаг. Мы продвигались через поля под бряцание сбруй и шпор, лошадиный храп и приглушенный снегом стук десятков копыт; нас обволакивали густые запахи замерзшей земли, кожи, оружейной смазки, лошадиной испарины и навоза. Все вокруг теперь озаряла луна, белые холмистые просторы с вкраплениями перелесков, чуть более темных пятен, рассеянных тут и там под сизым ночным небосводом, были видны как на ладони. Вдалеке сверкали огни, и, не говоря ни слова, я повел колонну к ним. Понемногу перед нами проступили очертания большого сооружения, укрытого между деревьями и окруженного дворовыми постройками, — усадьбы, стоявшей особняком, каких еще много оставалось в этих краях. Залаяла встревоженная нашим приближением собака, за ней другая, зажглось еще больше огней и раздались отрывистые крики и стук дверей. Я сделал знак копьем, чтобы два отряда окружили дом с флангов, а сам продолжал ехать шагом в голове основной части колонны. Достигнув огромных ворот усадьбы, сработанных из укрепленной железом древесины, я постучал в них копьем и крикнул: «Открывайте!» Собаки залаяли громче, но никто не ответил. «Открывайте! Открывайте, или я сожгу все дотла!» Наконец послышался голос: «Кто идет?» — «Именем Господа открывайте, если вам дорога жизнь!» — прорычал я. Наконец заскрипели петли, и тяжелые створки распахнулись. Показался мужчина в возрасте, в его руках качался фонарь: «Кто вы? Чего вы хотите?» Не утруждая себя ответом, я воткнул копье ему в глотку, он захлебнулся кровью, фонарь упал в снег, продолжая гореть; мужчина повис на острие, и я повернул древко, чтоб вытащить копье. Тело рухнуло в снег, я стряхнул с копья кровь, затем воткнул его в землю и, спешившись, привязал к нему поводья. Мне не нужно было ничего говорить, мои люди знали свое дело, я не торопясь прикурил сигару и затянулся, между тем как они, кто верхом, а кто спешившись, устремились к дому. Загремели выстрелы, один из солдат покатился по земле и растянулся во всю длину, остальные, упав на колени в снег, открыли огонь, целясь в окна, которые разбивались одно за другим. Скоро все было кончено. Высадив дверь, с десяток солдат, как бешеные псы, ворвались внутрь, оттуда раздалось еще несколько выстрелов, треск ломающихся дверей, хриплые крики, безумные вопли женщин. Оставив коня, я вытащил пистолет из кобуры и вошел следом, переступив через тело полуодетого юноши, чья кровь залила ковер в холле. Женщины в ночных рубашках бегали по коридорам, преследуемые хохочущими солдатами; в гостиной, посреди перевернутой мебели и раскиданных, словно куклы, трупов, в кресле сидел старик, его глаза вылупились, а нижняя губа дрожала. Внезапно электрические лампы потухли, вероятно вылетели пробки, но горящих свечей и фонарей было достаточно, чтобы озарить сцену. Резкий запах пороха и крови ударил мне в нос, и я с удовольствием принюхался. В хозяйственной постройке солдат насиловал на столе толстую служанку, товарищи весело смотрели на него, еще один, сидя на стуле, невозмутимо резал хлеб и сыр, двое других опрокинули сервант с посудой, и тот упал с ужасающим дребезжанием бьющегося фарфора. В глубине дома еще раздавались редкие выстрелы; за постройками, на заднем дворе трое солдат, грязно ругаясь, пытались зарезать поросенка, он визжал и бился под ножом изо всей мочи; двух небритых крестьян втащили на телегу, связав им руки за спиной, чтобы повесить на огромном дубе; поодаль весело полыхал амбар. Я отправился на второй этаж: там тоже царил веселый переполох, сержант с бокалом шампанского в руке танцевал перед огромным зеркалом, приобняв сам себя за плечо, солдат мочился на шторы, еще один выставил перед собой руки, унизанные женскими кольцами и браслетами. Из приоткрытой двери неслись пронзительные крики: двое со спущенными штанами насиловали пригнутого к железной кровати голого мальчика, чья голова зарылась в вышитые подушки. Дальше в глубине коридора была закрытая дверь. Я подергал за ручку — дверь была заперта, постучал — никакого ответа, я снова постучал кулаком и заорал: «Открывайте!» — опять ничего. Тогда я отступил назад и вышиб ногой замок. Створка двери распахнулась: у постели стояла женщина в жемчужно-сером домашнем платье, тонкая и стройная, с нарочито небрежно собранными в узел светло-рыжими волосами, которые озарял падающий в окна тусклый свет луны. Увидев меня, она вскрикнула и поднесла руку ко рту. «Ты! — простонала она. — Ты? Ты сошел с ума! Ты с ума сошел!» Я посмотрел на нее, озадаченный ее словами. «Мы не знакомы», — сухо отрезал я, шагнул вперед и ударил ее наотмашь, отчего она отлетела на зелено-золотое покрывало кровати. Всхлипывая, царапая ногтями свое красивое искаженное лицо, она свернулась в клубок. Захлопнув дверь, я снял пальто, затем ремень, повесил его на стул, и, расстегивая мундир, подошел к кровати. Молодая женщина попыталась ударить меня каблуком, но я, смеясь, поймал ее за лодыжку и выкрутил ей ногу, вынудив повернуться на живот. Я поглаживал ее ягодицы под шелковистой тканью трикотажного платья, скроенного без швов и подбитого бледно-розовым шелком; она выла во всю глотку, уткнув голову в длинные зеленые стебли трав, вышитые на покрывале, я ударил ее кулаком в спину, и крики сразу же прекратились, затем я задрал ей платье до поясницы и одним рывком спустил ей трусики, обнажая круглый белый зад. Теперь она просто стонала: «Нет, умоляю тебя, нет»; я снова ударил ее, чтоб она заткнулась, расстегнул ширинку, забрался на постель и, раздвинув ей ягодицы, вошел в нее мощным движением бедер. Она в последний раз пронзительно вскрикнула и умолкла. Руками в белых перчатках я зарылся в растрепавшийся узел волос, и всей своей тяжестью навалился ей на голову, вдыхая аромат вереска, мха и миндаля. Но в ней было сухо и ощущения мне не нравились, я вышел, плюнул несколько раз на ее анус, прячущийся в венчике светлых волосков, послюнил головку члена и на этот раз ввел его медленно; она по-прежнему не издавала ни звука, распростершись в сером платье на зелени покрывала и пряча лицо в растрепанных волосах. Я повернулся: рядом с приоткрытой дверью стояло высокое зеркало, я видел свой белеющий в лунном свете зад, который двигался между ее длинных белых бедер, придавленных моими бедрами. Я замедлился, смакуя зрелище, женщина подо мной дышала с присвистом, но по-прежнему не издавала ни звука, я снова, сам не зная зачем, ударил ее, потом еще раз, она давилась криком от каждого удара, но сдерживалась, и это молчание привело меня в ярость, я стал ее душить; сжимая шею руками в перчатках, я почувствовал, как напряглись и задергались подо мной ее ляжки, ее зад сжался, и я резко кончил, извергнувшись в нее длинными струями, потом отпустил ее, перекатился на спину и, закрыв глаза, растянулся во всю длину на вышитых стеблях. Я слышал, как женщина рядом со мной икает, кашляет, судорожно глотает воздух. Открыв глаза, я сел и осмотрел свою промежность, на члене виднелись следы дерьма; подтянув к себе край покрывала, я вытерся и застегнулся. Женщина по-прежнему лежала на животе с голым задом, теперь она тихо всхлипывала, вцепившись зубами в покрывало, чтобы заглушить стоны. Я несильно шлепнул ее по ягодице, и она тут же замолкла. «Можешь идти», — сказал я. Отвернув голову, она с трудом поднялась на колени и поправила платье, чтобы прикрыть зад; встав, она пошатнулась, оперлась о край кровати и наклонилась, чтобы надеть трусики. Я видел только ее профиль. Она закусила нижнюю губу, лунный свет играл на ее волосах, растрепанных на затылке. Потом она посмотрела на меня потерянным, ничего не понимающим взглядом. Я сделал небрежный знак пальцами, и она, шатаясь, направилась к двери. Я потянулся к стулу, вытащил из кобуры пистолет, взвел курок и прицелился ей в затылок. Выстрел швырнул ее к двери, и она осела на ковер серой, исковерканной грудой, оставляя на лакированном дереве длинные красные следы. Я положил оружие рядом с собой и откинулся на спину, рассеянно поглаживая плотную вышивку покрывала затянутыми в перчатки пальцами.