Рассказы о книгах

начинаешь понимать, что «помазанник божий» действовал не только как охранитель устоев самодержавия (что же в этих строчках опасного, противоправительственного?), нет, он пытался учить Пушкина такту, прививать ему «вкус». Царь брал на себя роль не только цензора, но и литературного критика. Удивительная нелепость!

Однако подобная нелепость в отношении сочинений русского национального гения продолжалась почти до самой Октябрьской революции.

На разных этапах по-разному царская цензура коверкала, запрещала и сокращала произведения поэта.

Особым вниманием цензуры пользовались дешевые издания, предназначенные для народа. Помимо общей цензуры была создана еще цензура «педагогическая», которой подвергались уже напечатанные, прошедшие общую цензуру издания. При Ученом комитете Министерства народного просвещения был организован специальный «особый отдел», в чьи функции входило охранять народ от «тех немалочисленных изданий, которые имеют целью или могут расшатать умы и внести в них смуту в религиозном, политическом, социальном и нравственном отношении» х.

Что именно считалось опасным в сочинениях Пушкина — можно узнать из сохранившегося в архиве «Отзыва» члена особого отдела Ученого комитета Министерства народного просвещения А.Г.Филонова об изданной Ф.Ф.Павленковым «Иллюстрированной пушкинской библиотеке» (книжки 1-40) — 24 октября 1897 года2.

Если бы это не было официальным документом и на нем не было бы резолюции товарища министра Н. М. Аничкова— «Согласен. 30-го ноября 1897 года»,— все нижеперечисленные высказывания о сочинениях Пушкина можно было бы принять за пародию.

Трудно представить себе, чтобы человек, по-видимому, образованный, занимающий официальное положение в «ученых советах», мог бы сказать, например, о пушкинской поэме «Руслан и Людмила», что «в этой поэме много эротического, описывается баня, где хана моют девы молодые, описывается жестокая страсть и нежные затеи Киприды, а на страницах 76 — 77 опять представ­ляется картина сладострастия».

И это о пушкинском «Руслане»! Именно в этой поэме господин Филонов нашел, что в ней еще «местами высказываются недобрые мысли», и в качестве примера приводит пушкинские строки:

«Она чувствительна, скромна,

Любви супружеской верна.

Немножко ветренна... так что же?

Еще милее тем она».

И господин Филонов делает вывод, который следовало бы высечь на его памятнике: «Эта поэма не пригодна для народа».

О «Кавказском пленнике» Пушкина сей «ученый муж» пишет, что и «в этой поэме есть эротические места, но не столь соблазнительные, как в первой».

О «Бахчисарайском фонтане» Филонов отозвался кратко, сказав, что это сочинение Пушкина «и по эротическим местам и по отсутствию необходимых объяснений (на стр. 7 слово «шербет»)— допустить нельзя».

Так же «допустить нельзя» оказалось и поэму Пушкина «Цыганы», потому что «здесь высказываются мысли односторонние. Например, на странице 8 Алеко говорит:

...В городах

Торгуют волею своей,

Главы пред идолами клонят

И просят денег и цепей».

Сказка Пушкина «О попе и работнике его балде» вызвала такое суждение Филонова: «Не следует, по нашему мнению, пускать в народ подобного рода сказки и тем усиливать не совсем благоприятное отношение народа к духовенству».

В идиотской оценке этой прелестной сказки Пушкина Филонов был не одинок. В 1902 году Цензурный комитет запретил перевод этой сказки на татарский язык, сделанный Енакиевым. Цензура признала нежелательной и вредной тенденцией стремление «досужих татарских грамотеев» выбирать «для ознакомления своих единомышленников с русским народом и его литературой лишь то, что может доставить им лишний случай и материал злорадно посмеяться над русским человеком».

По мнению Филонова, нельзя допустить, оказалось, и «Повести Белкина», потому что, видите ли, «Гробовщик» производит тяжелое впечатление своими описаниями ужасов и пьянства», а «Выстрел» «непригоден для простого человека, ищущего в книге чего-нибудь полезного или наставительного».

В «Песнях западных славян» внимание Филонова остановили строчки Пушкина:

«Против солнышка луна не пригреет,

Против милой жена не утешит».

И Филонов пишет: ««Подальше бы от народа издания, такими дурными мыслями исполненные.— Допустить нельзя!».

О «Евгении Онегине» член «особого отдела» Ученого комитета Министерства народного просвещения написал, что «роман этот для народа нельзя одобрить». В романе, оказывается, тоже «много эротических мест» и, кроме того, «мыслей много неудобных», например:

«Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей...»

Филонов вряд ли предполагал, что эта «неудобная мысль» касается и его самого: не презирать этого человека действительно трудно.

Своими резолюциями «нельзя допустить» он «украсил» и «Графа Нулина», и «Анджело» («В этой поэме много соблазнительного»), и «Каменного гостя», и «Русалку», в которой «мужчина сравнивается с петухом, а женщина с наседкой».

«Неудобными» были признаны «Моцарт и Сальери», «Дубровский», а в «Пиковой даме» Филонова особо возмущало, что «графиня стала раздеваться — а герой, тайком пробравшийся в ее кабинет, глядел в щелку...»