Рассказы о жизни. Книга первая

Меня это насторожило, и я как мог спокойнее ответил:

— Мне нечего там делать, господин Дубина.

Но полицейский, продолжая оглядываться по сторонам, настаивал на своей просьбе.

Чтобы не препираться с ним дальше и не вызвать подозрений случайных прохожих, я решил пойти с Дубиной. В полицейской будке на небольшом столике в углу лежал какой-то сверток в плотном женском головном платке.

— Это ваше, — указывая на сверток, сказал Дубина.

Я недоуменно повел плечами и вопросительно посмотрел на полицейского. Дубина развязал сверток, и передо мной открылось его содержимое — несколько револьверов разных систем, множество запасных частей к ним и несколько десятков патронов. Да, это было действительно мое имущество, хранимое в лишь мне известном тайнике. Я был огорошен: как все это попало сюда и почему Дубина меня не арестует?

— Узнаете? — спросил он.

Я ответил, что впервые вижу все это и совершенно не понимаю, зачем он все это показывает мне. И тогда Дубина сообщил, что все это принес в полицейскую будку мой пьяный зять Щербина. Гнев захлестнул мне душу. Неужели он не понимал, чем все это грозит мне? Или алкоголь совсем затуманил ему разум? По счастливой случайности он попал к Дубине, который сыграл тут, иначе не скажешь, благородную роль. Он не заявил об этом факте своему начальству, а Щербине дал по шее и выпроводил вон. Теперь он добродушно говорил мне:

— Возьмите все это, я ничего не бачив. Тильки не забудьте об этом случае, — может, и мне когда-нибудь вы пригодитесь.

Мне ничего не оставалось, как поблагодарить Дубину, Я вышел из полицейской будки и поспешил на квартиру своей сестры, чтобы рассчитаться с Щербиной. Матери и сестре я ничего не сказал, и они не могли понять причины моей возбужденности. Ивана Ивановича не было дома, но когда он пришел, то, увидев меня, как ни в чем не бывало поздоровался со мной, нисколько не удивившись моему присутствию у них в столь необычный час (я появлялся, как правило, лишь поздней ночью).

Щербина был высок и могуч и, судя по всему, значительно сильнее меня физически. Но я не думал об этом: во мне бушевала ярость, которую не могло сдержать ничто. Выхватив из кармана пистолет, с которым я в последнее время не расставался, я со всего маху ударил Ивана Ивановича в висок. Чуть вскрикнув, он мешком повалился на пол, а я кинулся к нему, собираясь, видимо, проучить его как следует. Прижав его голову к полу, я разъяренно допытывался:

— Как же ты, пьяная рожа, дошел до такой жизни — стал своих предавать? Ты знаешь, что полагается мне за все то, что ты отнес в полицию? Где ты все это взял?

Иван Иванович отрезвел, наверное только сейчас поняв всю глубину своего падения. Он начал просить прощения за совершенную им по пьянке «глупость». Объяснил, что перевернул весь дом в поисках каких-либо ценных вещей, чтобы снести их в кабак, и в это время наткнулся на мой тайник.

— Убить тебя мало, — сказал я ему уже более спокойно, но ярость еще кипела во мне, и это хорошо понимали невольные свидетели этой сцены — моя матушка и сестра Катя. Они хорошо знали мою вспыльчивость и понимали, что, если Иван начнет препираться или вырываться, я могу совершить непоправимое. Поэтому они стали ругать его и упрашивать меня, чтобы я пожалел семью и детей, которые — мал мала меньше — жались в испуге по углам.

Это меня окончательно образумило. Но я не мог оставаться здесь ни минуты, потому что все так и кипело во мне.

— Ну, счастье твое, Иван Иванович, — сказал я ему, — что мать и сестра, да и дети здесь, а то бы пришел твой конец и расстался бы ты навсегда со своим пьянством. Попомни это.

Я ушел, а Ивана Ивановича Щербину с тех пор как подменили. И хотя он и дальше продолжал пить, но, как передавали мне мать и сестра, никогда не сказал и не сделал ничего худого.

Запомнился из той поры еще один необычный случай. Намечая контрмеры против предполагаемого увольнения рабочих, мы начали готовить забастовку, чтобы предъявить хозяевам завода свои требования по улаживанию конфликта. В отделах завода и в мастерских провели собрания, усилили разъяснительную работу среди рабочих и членов их семей. В ответ на это полицейский пристав Григорьев усилил репрессии, вновь допустил рукоприкладство. Все это вызвало новую волну рабочих возмущений против этого сатрапа, и до нас, членов Луганского комитета, стали доходить сведения о том, что кое-кто из молодых рабочих хочет разделаться с приставом по-своему.

Мы не придали этому особого значения, так как подобные разговоры велись и раньше и, кроме того, мы хорошо знали всех своих членов партии и были уверены, что никто из них не допустит никаких террористических актов. Однако жизнь оказалась сложнее, и мы, видимо, еще слабо знали свое молодое пополнение.

Как-то поздно ночью я возвращался на квартиру и неожиданно встретил одного заводского городового. Было похоже, что он специально дежурил у моста. Как бы обрадовавшись моему появлению, он подошел ко мне и заговорил:

— Здравствуйте, господин Ворошилов, здравствуйте. Поздравляю вас. Это очень хорошо, очень правильно… Спасибо вам.