Рассказы о жизни. Книга первая

Через некоторое время подошел пассажирский поезд. Я с особенной радостью сел в вагон, и состав тронулся в направлении Луганска. Но что ожидало меня впереди?

ОПЯТЬ В ЛУГАНСКЕ

Какое-то время я слонялся здесь без работы и уже собирался ринуться куда-нибудь еще. Но однажды на улице встретил Семена Мартыновича Рыжкова. Оказалось, что он навсегда покинул Алчевск и теперь заведует школой при паровозостроительном заводе Гартмана. Нашей радости не было границ, но, узнав о моих мытарствах, Семен Мартынович расстроился. Он обещал подумать и помочь мне.

— Уволили тебя с завода явно несправедливо, — успокоил он меня, — и я постараюсь, чтобы ты вновь вернулся сюда.

Я сомневался, что это возможно, боялся, как бы хлопоты обо мне не повредили Рыжкову: ведь у него была семья, дети.

Как он охарактеризовал меня начальству, не знаю. Видимо, очень хвалил, заверял, что ни в каких политических делах я не замешан, что все неприятности начались из-за истории с приставом Грековым. Но так или иначе, а я вновь попал на завод Гартмана. Семен Мартынович писал об этом в 1935 году в статье «Военморнарком Ворошилов (личные воспоминания)»:

«Я устроил его у своего доброго знакомого, начальника мартеновского отдела, инженера Граана, машинистом на мостовом кране. Я не скрыл от Граана прошлого Ворошилова»[20].

С инженером Грааном мне тогда встретиться не довелось. Семен Мартынович свел меня с другим человеком, который, думается, получил соответствующее указание от Граана, — с мастером электроотдела завода Вендеровичем.

— Вот, Моисей Моисеевич, пополнение вам, — сказал ему Рыжков, представляя меня.

— А кто он такой? — последовал вопрос. Но Семен Мартынович не был склонен рассказывать обо мне подробно. И сразу дал понять это чересчур любопытному мастеру.

— Вы меня знаете? — спросил он его.

— Знаю.

— Ну, так он мой ученик и воспитанник.

Так я вновь оказался на гартмановском заводе. Ко мне присматривались, и я временно находился в роли подручного у опытного машиниста-крановщика. Но вскоре меня поставили на самостоятельную работу.

Я старался делать все точно и аккуратно. Ведь рядом были товарищи, разливавшие расплавленный металл. Одно неосторожное движение могло стать причиной их гибели. Много лет спустя мне было приятно прочитать строчки, написанные обо мне мастером Вендеровичем:

«Он был хорошим, квалифицированным, знающим машинистом. Надо сказать, что чугунное литье — это ажурная работа. А он справлялся с ней превосходно»[21].

Я близко сошелся с рабочими цеха и довольно быстро стал, что называется, своим человеком в большом заводском коллективе. Может быть, этому способствовало то, что кое-кто еще помнил меня и мой бунт в проходной, когда я протестовал против обысков и унижения рабочих. Возможно, что рабочие-дюмовцы, перебравшиеся из Алчевска в Луганск, рассказали о моей прежней жизни и моих скитаниях. Во всяком случае, меня не только приветливо встречали во всех цехах, мне доверяли, тянулись откровенно поговорить со мной. Так незаметно для себя самого я стал все более и более входить в круг заводских дел, проникаться общественными интересами.

Многие делились со мной новостями, рассказывали о встречах с интересными людьми, а иногда и о таком, что можно было доверить только надежным людям, — о прокламациях, тайных сходках рабочих-революционеров, о ленинской «Искре».

С каждым днем я лучше узнавал заводскую жизнь, видел в ней отражение жизни страны в целом, тяжелой и напряженной классовой борьбы рабочих с капиталистами — за жизнь, за хлеб, за само существование. И хотя в общениях рабочих-революционеров между собой существовала строгая конспирация, мне стали известны подробности революционного движения в Луганске и за его пределами. Более полно я узнал это позднее, по книгам и документам.