Рассказы о жизни. Книга первая

Подобное положение существовало тогда на многих шахтах и стройках, но мне не приходилось близко соприкасаться с артелями. Поэтому, будучи конторщиком, я стал приглядываться ко всему этому, а иногда и беседовать с отдельными рабочими — членами той или иной артели. И, что было особенно характерно, рабочих ничуть не тревожило посредничество артельщиков, они считали это вполне естественным и нормальным. Постепенно мне стала ясна природа этих отношений. Они складывались еще до поступления этих бедняков на рудник или шахту, когда артельщики по договоренности с шахтовладельцами выступали в роли вербовщиков дешевой рабочей силы в деревнях соседних с Донбассом губерний. Именно тогда люди, ищущие работу, ехали на шахты и питались до первой получки за счет артельщиков, залезали в долги и попадали к ним в полную зависимость. Шахта «Левестам» не была в этом отношении каким-либо исключением. Особенно мне запомнились артельщики братья Просандеевы.

Братья Просандеевы были калужанами и в своей родной Калужской губернии вербовали из деревенской бедноты желающих работать на шахтах. Сформировав артель в 40—50 человек, они везли ее на шахту и там договаривались с администрацией о размещении людей в землянках и об условиях работы. Члены артели в обычном порядке, через контору, зачислялись на работу, и через шахтную бухгалтерию им начислялись деньги. Но братья-артельщики крепко держали в своих руках каждого привезенного ими на шахту, снабжали их всем необходимым и держали в день получки строгий и «справедливый» расчет за хлеб-соль, за обувку, за выпитое зелье — за все, что было и не было выдано рабочим.

Просандеевы не знали грамоты и весь учет вели весьма своеобразно: на каждого рабочего они имели специальную деревянную бирку — небольшую четырехгранную палочку в палец длиной — и на ней различными насечками отмечали, что и сколько было взято каждым членом артели. Точность учета была сомнительна, но слово артельщика являлось законом, а страх остаться без работы держал людей в покорности и повиновении.

Иногда в день получки можно было наблюдать такую картину. Бородатый или молодой член артели пытался усовестить одного из братьев Просандеевых:

— Иван Степанович, побойся бога, да разве мог я столько выпить?

Просандеев надувался, как индюк, и разыгрывал оскорбленную невинность:

— Так что ж, я тебя обманываю? Если так, то я счищу все и пусть мое пропадает. — Сказав это, он доставал нож, делая вид, что хочет заровнять на учетной палочке зарубки. Но все члены артели знали, что если бы случилось такое, то они в дальнейшем лишились бы всего: и работы, и возможности брать в долг, и вообще обрекали себя и семью, ожидавшую где-то в деревне кормильца, на нищенскую жизнь. Без Просандеевых им не устроиться. Поэтому каждый из них сразу же осекался и уже совсем другим голосом, заискивая, а иногда и плача, говорил:

— Что ты, что ты, Иван Степанович, оставь уж. Я ведь так, мне показалось.

И бедняга залезал в новый долг, а на бирке появлялась еще одна насечка.

Возможно, конечно, что обман был и не так велик, как мне думалось, — уж очень много водки пили все рабочие на шахте. Она была единственным их утешением в горе и развлечением в радости. Ничего иного, казалось, люди и не знали. Меня возмущало все это, и я не раз намеревался поговорить об этом с управляющим рудником Фрезе, но так и не решился: оказаться вновь безработным не хотелось.

Работал я усердно. Скоро мне поручили ежедневно к 8 часам утра доставлять управляющему для подписи прямо на квартиру ведомость о работе шахты за прошедший день. Обычно я проходил коридором к кабинету господина Фрезе, стучался, перед тем как войти, а если не было ответа, просто входил в кабинет и клал на стол бумаги; так распорядился он сам. Однако он редко отсутствовал и почти всегда в положенное время был на месте. Подписав ведомость, он молча кивал головой, давая понять, что других дел у него ко мне нет и я могу вернуть ведомость в бухгалтерию.

Но однажды, когда я, ничего не подозревая, открыл входную дверь и сделал лишь несколько шагов по коридору, на меня неожиданно набросилась огромная собака. Могучие собачьи лапы прижали меня к полу, перед глазами была оскаленная пасть и злые глазищи разъяренного волкодава. Я даже не понял, споткнулся ли я, отпрянув назад, или упал от толчка, и лишь почувствовал, что лежу на спине (до сих пор удивляюсь, как моментально все это произошло и как я не разбил голову о стену или об пол).

Я лишь начал приходить в себя, когда в глубине коридора послышался женский крик. Моя спасительница звала собаку и наконец, оказавшись вблизи нас, приказала псу убираться вон. Волкодав медленно снял с меня сначала одну, а затем другую лапу и нехотя отошел в сторону. Женщина участливо склонилась надо мной.

— Ах, какая неприятность, какая неприятность! — повторяла она. — Вы не ушиблись? Он не покусал вас?

Почувствовав себя в безопасности, я поднялся с пола и с упреком сказал ей:

— Что же вы делаете? Если я простой рабочий, то меня можно травить собаками?