Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

Аникейка понял, что проговорился, не ведая, как ответить, бросил на Дороню растерянный взгляд, решил промолчать.

— Не бойся, не скажу. Меня Баудин зовут. — Татарин перешёл на шёпот: — Мурза Саид злой хозяин. Он с нашим мурзой ссорился, улус разорил, меня, Рашида и Юсупа в плен взял, рабами сделал... — Татарин замолчал. Мимо прошёл малорослый, кривоногий ногаец. Справил в кустах нужду, вернулся, сел у соседнего костра.

Татарин вновь зашептал:

— Казахская поговорка гласит: «Два верблюда трутся — муха падает», и у нас мурзы враждуют, а тумаки страдают. Нам бежать надо, вам бежать надо. Сразу не получится... Ногайцы на Астрахань идут, повезёт, к урусутам убежим. Они нам не поверят, вам — да.

Кривоногий ногаец подозрительно покосился в их сторону, отвернулся. За Аникейку на татарском языке ответил Дороня:

— Будет баран, будет и казан. Поговорим потом.

Ближе к полудню подошли крымчаки. Отряд возглавляли сыновья Девлет-Гирея. На исходе дня войско подошло к Астрахани. Кочевники обложили крепость на Долгом бугре и с крымской, и с ногайской стороны, но соваться на Заячий остров не стали. Здесь, на левом берегу реки Волги, двадцать два года назад воевода Черемисинов, с соизволения государя Ивана Васильевича, велел ставить новую Астрахань. Старая — Хаджи-Таркан, по-иному Ас-Тархан, столица Астраханского ханства, ныне преданная забвению и запустению, была доступна для врагов, а Долгий бугор с разных сторон защищали Волга, Кутум, малые ильмени, ерики, солончаки и полчища камыша. Кроме того, город прикрылся земляными валами и деревянными стенами с башнями. В половодье бугор превращался в остров, крепость становилась почти неприступной, но мартовские холода держали воду в ледяном плену, что было на руку врагам...

К полудню сыновья крымского хана послали к городу переговорщика. Всадник в малахае и Доронином тулупе, с белой тряпицей на конце копья, подъехал к воротам. Астраханцы высыпали на стены посмотреть и послушать, с какими речами явился посланник. Крымчак задрал голову, глянул на смотровую площадку отводной надвратной башни, крикнул стрельцам:

— Эй! Большой мурза зови, говорить буду! Скоро давай!

— Пождёшь, — ответил один из стрельцов, — воробей торопился, да маленький уродился.

Ждать пришлось недолго, воевода сам появился на отводной башне:

— Молви, чего надо?!

— A-а, большой мурза. Два сына крымского хана Девлет-Гирея привели своих людей под новый Хаджи-Таркан, они велели передать, что хотят прийти в гости!

— Пусть приходят. Мы завсегда готовы принять незваных гостей. Уж у нас и угощения припасены.

Воевода наклонился, поднял ядро:

— Вот таких игрушек на них немало придётся, покуда хватит.

Смех стрельцов всколыхнул башню, побежал по стенам. Гонец покосился на жерло пушки:

— У-у, шайтан! — Степняк ожёг круп лошади камчой, погнал к стану крымчаков.

* * *

На следующий день осаждающие зашевелились. Воины целый день заготавливали вязанки камыша. Приобщили к работе и пленников.

Кривоногий ногаец подгонял:

— Ходи, ходи, урусут, Астракан жечь будем.

Дороня сетовал:

— Беда, Аникейка, к приступу готовятся супостаты, а ну как доберутся с камышом до стен и подожгут?! При таком ветре Астрахань зараз полыхнёт. Небось помнишь, как Москва горела... Бежать надо в город, сообщить.

— Ужель они сами не видят?

— Видят, не видят, а наше дело предупредить. Иди, татарам пленным шепни, пусть ближе держатся, смеркаться начнёт, уходить станем. — Дороня огляделся: — Видишь, на бугорке у реки дерево?

— Вижу.

— Скажешь, у него встретимся. Оттуда к Астрахани пойдём. Если Бог даст.

Работа спорилась, день убывал. Вот уже и закат окрасил снеговую постель бледно-розовым цветом. Пленники в очередной раз пошли за камышом, когда их окликнул кривоногий ногаец:

— Эй! Хватит! Возвращаемся!

До зарослей оставался десяток шагов. Дороня тихо, но слышимо для остальных пленников произнёс:

— Не отзывайтесь, идите, как камыша достигнем, бегите в разные стороны. Сойдёмся у дерева на берегу.

— Эй! Урусут! Стой! — Ногаец выхватил саблю, кинулся наперерез. Ещё пяток шагов, и пленники уйдут. Не успели. Ногаец преградил путь. Дороня не остановился, бросился ему в ноги, ухватил под колени, боднул головой в живот. Ногаец завалился на спину, попытался встать, казак не дал. Два удара кулаком в лицо прервали его попытки. Дороня забрал саблю, поспешил за товарищами. Теперь всполошились и другие воины, дюжина их побежала на помощь соплеменнику. Поздно, пленники скрылись в зарослях. Кто-то из ногайцев стрельнул из лука. Стрела просвистела у уха Дорони, сломила стебель камыша, воткнулась в снег. Проломы в тростнике, следы на снегу и волглой земле выдавали беглецов, но сумерки сгущались, преследователям, и без того не проворным в беге, мешала тёплая одежда и оружие. На малый миг ногайцев остановило и то, что пленники пошли разными путями, пришлось разделиться и им. Дороня слышал ржание коней и далёкие голоса, они не давали передохнуть, подстёгивали, заставляли торопиться. Он шёл первым, пробивал дорогу Аникейке.