Разрушенная судьба. История мира глазами мусульман

Второе ключевое военное событие произошло немного раньше, но последствия его обнаружились гораздо позже. «Открывающей скобкой» стала неудача Сулеймана Великолепного с захватом Вены. Османские силы никогда не переставали рваться на запад, и в 1529 году они встали у ворот Вены, однако султан не рассчитал время и начал осаду этого знаменитого австрийского города слишком поздно. Приближалась зима, и он решил пока оставить Вену в покое и завоевать ее в следующий раз, когда здесь окажется. Но следующий раз так и не наступил: Сулеймана что-то отвлекло. Империя, в конце концов, была так велика, границы ее так протяженны, что где-то на границах всегда что-то происходило. Султан так и не вернулся к стенам Вены, однако современники не видели в этом признака слабости. Пункт «завоевать Вену» оставался в его списке задач: если он так ее и не завоевал, то лишь потому, что других дел хватало. Сулейман сражался и побеждал во множестве других битв, и царствование его было столь блистательно, что лишь полный идиот в то время решился бы сказать: османам, мол, грозит упадок оттого, что они не завоевали Вену! Это ведь было даже не военное поражение – просто отсутствие еще одной сокрушительной победы.

Однако позднейшие историки, оглядываясь назад, ясно видят, что невзятая Вена стала водоразделом. В этот момент империя достигла несравненной прежде величины, после этого – расширяться перестала. В то время это было совсем неочевидно: империя постоянно где-то воевала, с кем-то сражалась, и с полей сражений часто приходили хорошие новости. Быть может, иногда османы проигрывали битвы – но ведь часто и выигрывали! Возможно, проигрыши случались чаще? Или побеждали они в малозначительных стычках, а в серьезных боях всё чаще терпели поражения? Вот серьезные вопросы: и ответ на оба был утвердительным, однако там, плывя в историческом потоке, было очень сложно это заметить. Как оценить значение битвы? Да, некоторые уже тогда готовились к худшему: но мало ли на свете пессимистов, впадающих в панику по любому поводу? Во всяком случае, к 1600 году территория империи точно не уменьшалась.

Но, к несчастью, просто не уменьшаться для Османской империи было мало. Суть в том, что постоянное расширение территорий было для этой страны необходимым условием существования. Для того, чтобы работали все ее сложные внутренние механизмы, ей требовались постоянные и в целом успешные войны на границах.

Во-первых, экспансия была источником военной добычи, играющей немалую роль в экономике империи.

Во-вторых, война служила предохранительным клапаном, позволяющим выпустить внутреннее давление. Например, крестьяне, по той или иной причине лишившиеся земли, не бродили по округе, голодные и недовольные, не превращались в разбойников или бунтовщиков. Они всегда могли завербоваться в армию, отправиться на войну, захватить какую-нибудь добычу и, вернувшись домой, открыть свое дело.

Но стоило экспансии остановиться – внутренние проблемы больше не находили себе безопасного выхода и начали давить на общество. Теперь те, кто по любым причинам не мог больше кормиться с земли, переселялись в города. Даже если они владели каким-нибудь ремеслом, прокормиться им было очень сложно. Все производство контролировали гильдии, а они просто не в силах были переварить столько новых членов. Немало переселенцев оставались безработными и обозленными на весь свет. Было и множество иных последствий: каждое само по себе невелико, но вместе…

В-третьих, классический институт девширме держался на постоянном завоевании новых территорий, с которых османы вывозили «рабов» и выращивали из них имперскую элиту. Изначально янычары жили и работали с одним важным ограничением: им запрещалось жениться и производить на свет наследников – правило, обеспечивающее постоянный приток в администрацию свежей крови. Но, как только остановилась экспансия, начала загнивать и девширме. Постепенно янычары начали жениться. А потом – и делать то, что обычно делают люди для своих детей: использовать всю свою власть и влияние, чтобы дать детям наилучшее образование и обеспечить их теплыми местами. Это совершенно естественно, однако означало это, что янычары «окостенели», превратились в постоянную, наследственную элиту, и это снизило возможности империи – ведь это означало, что имперский пул специалистов и экспертов состоит теперь не только из талантливых людей, еще в детстве демонстрировавших одаренность и подававших большие надежды: немало среди них и тупоумных отпрысков богатых и важных родителей.

Разумеется, никто не связывал эти проявления застоя с тем, что несколько десятков лет назад Сулейману не удалось завоевать Вену. С чего бы? Эти последствия были столь отдалены, столь не напрямую связаны со своими причинами, что для общества в целом выглядели своего рода необъяснимыми социальными заболеваниями, из тех, при виде которых консерваторы начинают сетовать на упадок нравов и призывать вернуть ценности добрых старых времен, вроде дисциплины или уважения к старшим.