Разведка и контрразведка

4 марта 1918 г., в связи с бурными демонстрациями в Галиции и оккупированной Польше, мною было созвано в Вене совещание начальников разведотделов Люблина, Кракова и Перемышля. Совещание признало всю серьезность положения. Мы находились в открыто враждебной стране, население которой лишь ожидало удобного момента для выступления.

Поляки организовали борьбу с нашей разведкой и вели наблюдение за деятельностью наших органов и за телефонными переговорами. Пассивное сопротивление железнодорожных и почтово-телеграфных служащих затрудняло работу наших разведорганов. Положиться можно было лишь на полицейские управления Кракова и Львова. [219]

Влиятельные поляки, находившиеся в Вене, называли эта сведения необоснованным пессимизмом; особенно ненавидели они начальника разведотдела в Перемышле майора Гучала и коменданта военной полиции в Тарнове ротмистра Киллиана.

Даже Краковский военный суд не был чужд влиянию окружавшей обстановки и оправдал студентку Оцог, хотя было доказано, что она распространяла воззвания о неповиновении среди украинских солдат.

Немало заботы доставляли и югославы. После снятия военного положения в Сербии нарастали волнения. Черногория находилась в стадии скрытого восстания. Несколько агентов разведки были предательски расстреляны. Часть вины за это падала и на халатность властей, ибо если военный суд приказывал жандармскому посту привести для дачи показаний «жандармского агента NN», то этого раскрытого работника находили убитым на обратном пути.

Обвинение правительства Братиану (Румыния) всеми расценивалось, как очковтирательство. Разведывательной службе поэтому нужно было проявлять бдительность. Ей благоприятствовало то обстоятельство, что наши органы пропаганды на фронтах поддерживали связь с румынскими постами охранения. Кроме того, возвратился ряд наших агентов, интернированных в Молдавии, и находилось много перебежчиков. Агенты, посланные нами в Яссы, дополняли картину. Шифрованные радиограммы греческого представителя в Яссах также были богатым источником информации.

Просмотр захваченных румынских документов показал, что румынское ирредентистское движение в Венгрии не было искусственно вызвано одним лишь государственным аппаратом. В апреле 1918 г. румынское правительство уже не могло сдерживать это движение. Центром ирредентизма были школы, оказавшие сильное влияние на румын в Австро-Венгрии. Мы безрезультатно пытались перевести румынские документы в Вену. Против этого возражали влиятельные румыны, близкие к германскому правительству, в частности — тайный советник Вельзер. Германское главное командование не хотело вмешиваться в это дело и передало решение вопроса министерству иностранных дел. Когда при помощи начальника полиции, кап. Гартенштейна, нам удалось добиться отправки документов в Вену, какой-то злой рок тяготел над транспортом с документами, который так и не вышел за пределы Венгрии до конца войны. Этот «злой рок» был инсценирован Венгрией, в результате чего документы очутились в одной из казарм в Будапеште. [220]

Со стороны венгерского министра внутренних дел фон Сандора, главного директора почт Фоллерта, советника министерства Еккеля и начальников пограничной охраны Гомера и Илошвая я встречал постоянное содействие. Однако эти хорошие отношения были несколько нарушены в связи с организацией при венгерском премьер-министре вспомогательного военного органа, вызвавшего некоторые трения между правительством и главным командованием. Кроме того, во главе этого органа был поставлен бывший начальник разведывательной службы штаба фронта эрцгерцога Иосифа — кап. Вильд, защищавший крайнюю панмадьярскую точку зрения. Мы были поэтому вынуждены иметь при венгерском министерстве внутренних дел своего представителя, который в отношении вопросов разведки сделал излишним посредничество кап. Вильда.

Положение внутри Австро-Венгрии верно охарактеризовал захваченный нами агент Антанты в донесении от 29 мая: