Развитие науки финансового права в России

Как университетский преподаватель он заслужил уважение коллег. Не обладая сильным голосом, он читал лекции плавно, живо, с неизменной улыбкой. Николай Христианович тщательно готовил каждую лекцию, но они производили впечатление экспромта. Он никогда не перегружал свою речь цитатами и красивостями, излагал свои мысли ясно и сжато. Его умение держать внимание аудитории без всяких внешних эффектов было замечательным. При этом он никогда не был кумиром студентов, но пользовался у них всеобщим и неизменным уважением. Внешне немного сухой, он не был педантом, живо откликался на все общественные и культурные интересы.

На практических занятиях он задавал, что было необычно в то время, подготовку студенческих докладов и рефератов, которые затем обсуждались публично. Замечания Н. Х. Бунге наиболее «зарапортовавшимся» студентам выражались только в легкой иронии, которая ставила студентов на место почище любого окрика. Его справедливость на экзаменах была неизменной, причем главным для профессора был не ответ на вопрос в соответствии с программой, а размышления экзаменующегося по поводу самостоятельно изученной литературы.

Как финансист он сформировался под влиянием классической школы А. Смита и немецкой исторической школы. Первоначально он выступил сторонником частной собственности, предпринимательства, конкуренции, либерализации политической и экономической жизни. Однако постепенно Н. Х. Бунге перешел с позиции фритредерства к умеренному протекционизму и необходимости вмешательства государства в экономические отношения. Научную работу он также совмещал с практической деятельностью на ниве финансов. В 1859–1860 гг. он входил в состав Редакционной комиссии, занимающейся проблемами отмены крепостного права[1516], участвовал в разработке выкупных операций, а затем в подготовке прогрессивного университетского Устава 1863 г., в 1866 г. был членом Комиссии по вопросу о дальнейшем понижении пробы серебряной монеты. В Петербурге в различных комиссиях он работал порой до полутора лет, но неизменно возвращался к преподавательской работе в Киевском университете. Однако и там он совмещал ее в 1862–1866 гг. со службой управляющим Киевской конторой Госбанка, что не мешало ему впоследствии выступить инициатором создания коммерческих кредитных учреждений. Проблемы банковского законодательства и его роли в финансовой системе неоднократно исследовались Николаем Христиановичем[1517]. После избрания в органы городского самоуправления он возглавлял комиссию по составлению городской сметы.

Примечательно, что в 1863–1864 гг. и 1888–1889 гг. он преподавал финансовое право наследникам престола. В основу этих лекций он положил переведенное им исследование немецкого ученого К. Гока «Государственное хозяйство. Налоги и государственные долги»[1518]. Ученый не искал славы автора блестящих гипотез и броских теорий. Писал он преимущественно на наиболее злободневные финансовые темы: о денежной системе и восстановлении металлического обращения, о банковских законах и банковской политике, о кредитах, о финансовом праве стран Запада и др.

Его преданность науке была всепоглощающей. При сочетании высокого интеллекта и редких душевных качеств он был и внешне привлекателен, высок ростом, худощав и до преклонных лет сохранял физическую форму. Даже будучи министром финансов, каждое утро в дворницкой он в виде зарядки рубил дрова. Однако семьи он так и не создал, оставаясь всю жизнь холостяком. Все свое время отдавал научным исследованиям и профессиональной деятельности. При этом он был книголюбом и театралом. Образ жизни вел крайне скромный, а значительную часть своих немалых средств завещал на пособия, стипендии и регулярные выдачи нуждающимся студентам. Своим карьерным взлетом ученый был обязан, прежде всего, своим деловым и человеческим качествам. О его научной прозорливости свидетельствует хотя бы то, что он одним из первых заговорил о необходимости выкупа государством частных железных дорог, что впоследствии стало осуществляться в огромных масштабах. Показательно, что при избрании Н. Х. Бунге в Петербургскую академию наук в 1890 г. он согласился войти в нее только при условии, что ему по этому званию не будет назначено никакого жалованья. Что и говорить, случай беспрецедентный в истории Академии[1519].