Реализм и номинализм в русской философии языка

Философствование вокруг идеи (Абсолютного, интуиции, сущности, понятия, концепта и т.п.) характерно для Лосского, Франка, отчасти Карсавина или Вячеслава Иванова. Это позиция, смысл которой состоит в обсуждении идеи – через вещь к слову. Вектор обсуждения направлен на слово, но не прямым ходом, а через «вещь»; в известном смысле это – предвосхищение неореализма (позицию Лосского и связывают, например, с американским неореализмом). Основная единица языка у них – слово. Позиция этих мыслителей, в общем виде, отличается преимущественным вниманием к моменту выхода из концепта (преображение концепта); они «окунаются в Абсолют», и потому Первая Ипостась Троицы для них главная. Для всех них характерна высокая философская культура, особое внимание к Лейбницу и Канту (язык и познание), что ведет их к частым уклонениям от правоверного реализма, но в целом – это «настоящие философы».

Философствование вокруг вещи (предмета, человека, жизни и т.п.) присуще Бердяеву, Шестову, Розанову, Андрею Белому и пр. Это позиция, смысл которой состоит в обсуждении вещи в ее отношении к идее через слово. Все они художники слова, мастера стиля, «настоящие писатели». Основная единица у них – текст. Они «окунаются в личность», следовательно, Вторая Ипостась Троицы для них основная; многочисленные ссылки на Христа в их работах не случайны, даже у Льва Шестова.

Философствование вокруг слова (имя, лексема, морфема и т.п.) присуще Флоренскому, Булгакову, Лосеву, Эрну, Федорову и многим другим московским мыслителям. Смысл этой позиции состоит в обсуждении слова через соединение идеи и вещи: через слово они «окунаются в Логос». Их интересует не выход из концепта, а момент вхождения в концепт (из символа через миф и т.п.), т.е. момент распада, а не преображения. Основная единица языка у них – предложение, и суждению они придают особое значение как законченной форме предъявления смысла. По этой причине Третья Ипостась Троицы символизирует у них явленный Логос. Глубокая философская культура с преимущественным вниманием к Гегелю и Шеллингу не снимает с них налета богословской истины, их можно было бы (с некоторыми исключениями для позднего Лосева) назвать «настоящими богословами». Конечно, все они – с разными уклонениями от ортодоксального православия, но в целом мистическая ориентация их философствования определенно богословского происхождения.

Сравнение относительно предмета философствования показывает некоторую противоположность, существующую между мыслителями «петербургскими» (первая группа) и «московскими» (третья).

Они представляют как бы две разные формы общего, например, в отношении к методу познания: интуиция или мистическое озарение есть одно и то же. Даже теоретики символизма отличаются друг от друга, но и практики символизма также; достаточно сравнить тексты Блока и Белого, Ахматовой и Цветаевой, чтобы убедиться в этом. Для петербургских классиков характерна сдержанность формы в идее, для московских – блеск формы в слове.

Совершенно справедливо сказано, что Марина Цветаева

«мыслит творческий процесс как узрение души вещей, оформление космических стихий в слове поэта-медиума» (Гальцева 1992: 37),

но то же можно повторить и относительно Андрея Белого. Бердяев оттачивал свои афоризмы, а у Розанова они намеренно огрублены, представлены как клочки путаных мыслей, притом и записанных на каких-то квитанциях и справках. В самом общем виде различие между петербургскими и московскими авторами можно описать так: идея оформляется – в первом случае, или форма рождает свою идею – во втором.

3. Динамика реализма

Гармонизация реализма происходит через символ – как законченная сложением содержательная форма. Московские славянофилы не случайно занимались собиранием остатков устного народного творчества и писали большие тома о мифологических воззрениях славян на природу. Запредельность сущего они воспринимали (и восстанавливали как культурное наследие) через символы национального содержания. Однако насыщенность слова символами требовала обновления смысла слова, его подтверждения в истинности концепта. Отсюда постоянное возвращение к проблеме символ – миф, причем миф понимался как восстановленный символ. Творчество раннего Лосева – типичный пример позднеславянофильской обработки такой проблемы.