Реализм и номинализм в русской философии языка

«синхронизм – это вечность в спинозовском смысле слова»,

а диахрония – ложное название процесса.

Теория грамматических оппозиций, заимствованная у Аксакова и рассмотренная на материале Пешковского, под пером Якобсона сводится к одним только привативным оппозициям (на них отчетливее видны дифференциальные признаки, на которых строятся феномены-системы), отчего оказывается, между прочим, что все «оппозиции взаимообратимы», т.е. вообще не онтологичны по существу.

Однако, по мнению Голенштейна, гегельянство предохранило Якобсона от «иссушающей энергии редукционизма», позволяя оставаться на уровне фактов («вещи»). На уровне фактов Якобсона сохраняла русская филология, поставлявшая ему эти факты, что же касается теоретических взглядов Якобсона, то

«одно дело, когда Якобсон цитирует Гегеля, иное, когда использует его „факты“ (сам Гегель эмпирически ученым не был» (там же: 94)).

Важно, что в формализм московского гегельянства Якобсон привнес чисто иудейскую схематичность и тем «в корне изменил московское гегельянство»; заслуга Якобсона, таким образом, в том, что он взял схемы (в том числе схемы Гегеля и его терминологию) и наполнил их эмпирическим материалом, но материалом – языка. Очень странное заключение, если вспомнить, что схематизация формы есть кантианство, субъективный, а не объективный идеализм. Неокантианский привкус гуссерлианства тут более вероятен. Для размещения «в определенной последовательности» обширного эмпирического материала, накопленного русской филологией (одни тома «Энциклопедии славянской филологии», издаваемые Шахматовым, чего стоили!), система философских категорий оказалась наиболее удобной схемой (ср. (Jakobson 1971: II, 655 сл., 711 сл.)). Разумеется, говоря о фонологических исследованиях Якобсона, автор никак не упоминает даже Бодуэна де Куртенэ; никак не отражено тяготение Якобсона к культурологическим объяснениям типологически и исторически интересных явлений (например, замечание: языки с артиклями распространены на Западе, без артиклей – на Востоке Европы, но между ними – скандинавские на севере, русские северные говоры, румынский и болгарский на юге – языки с постпозитивным членом, который представлен уже как суффикс, а не как отдельное слово-артикль: переход от одного типа к другому) и пр. А такие сопоставления также укладываются в проблемы, интересовавшие ленинградских современников Якобсона.

5. Значение

К. Поморска замечает, что уже до 1920 г. в Москве Якобсон был «ориентирован на значение»: в противопоставлении к ОПОЯзу и конкретно к Льву Якубинскому

«борьба за функциональный подход в языке сводится в конечном счете к отстаиванию значения, а это в свою очередь ведет к учету ценностного момента» (Jakobson 1988: VIII, 478).

Вряд ли это так, учитывая интерес к «заумному языку» да и по причинам неустоявшегося мнения о природе словесного значения.

А.А. Потебня полагал, что каждое отдельное употребление слова дает его новое значение; следовательно, значение определяется по «ценностному моменту» речи, исходя из узкого контекста лексикографически. Таким же было понимание современников Якобсона:

«Живой словарь языка – хаос, а значение изолированных слов – всегда только обрывки мысли, неопределенные туманности» (Шпет 1989: 416),

а также более поздних концептуалистов: лексическое значение слова по существу

«заполняет весь промежуток между полюсом точного, теоретического понятия и полюсом индивидуального чувственного образа» (Руденко 1990: 92).

Кибернетический подход к слову позволяет уточнить такое толкование значения на коммуникативной основе: слово имеет «размытое поле смысловых значений», которые раскрывают свой смысл «при чтении фразы» «в непрерывности выделяется дискретное» (Налимов 1978: 3, 54; 1979: 36). Основание – теорема Геделя, согласно которой формальная теория не полна, если она непротиворечива: