Вместе с тем теория знака у бл. Августина или семиотические открытия Боэция явным образом подтвердили созревшие уже к V веку н.э. основы семиотики как
Особый интерес Якобсона к семиотике Пирса известен; это важный момент в творческом развитии ученого.
Пирс установил три знаковых типа:
«построен не на фактической, а на предписанной, условной, выученной связи между обозначающим и обозначаемым»
и отсылает от обозначающего к обозначаемому
«в силу предписанной условной смежности между ними»
– это не «предмет» (как индекс или образ), а лишь обрамляющий закон (
Сам Пирс связывал
«лежит суть науки о творческой мощи языка вообще и поэтического в особенности».
В согласовании этой позиции Пирса с материалом исследуемых языков и состояла работа Якобсона в области семиотики. Не нуждается в специальном упоминании связь индекса, иконы и символа с содержательными формами концепта, которым все они вполне соответствуют, а именно: понятие, образ и символ.
Первоначально Якобсона поразило утверждение Пирса о том, что
«мы думаем только при помощи знаков. Эти создаваемые в уме знаки имеют смешанную природу. Их символические составляющие называются понятиями»;
каждый знак
«замещает собой нечто, придерживаясь некоторой идеи, которую он производит или изменяет» (Пирс 2000: 92 и 14).
Так выстраивается семантический треугольник, состоящий из предмета («нечто»), идеи и собственно знака.
Вообще,
«в кантовском понятии синтетического единства преобладает идея Троичности»
в ее «тотальности» (там же: 12): Пирс показывает, что «модус сущего троичен» как суждение, в котором субъект выражает волю, связка обозначает событие, а предикат обоснует факт: такова
«Первое есть начало, второе – завершение, третье – середина. Второе – это цель, третье – средство» (там же: 13 – 14).
Фразу можно читать богословски как соединение ипостасей Троицы, но и феноменологически – как представление образа (первое), символа (второе) и понятия (третье). Пирс различает
Справедливо отмечено, что
«философские позиции семиотики так никогда и не обрели полной четкости, колеблясь в пространстве между номинализмом и реализмом» (Хоружий 1994: 127);