Реформация. Полная история протестантизма

В целом монархия столкнулась со смешением религий, которое грозило обернуться великим пожаром, не в последнюю очередь из-за очень самоуверенной аристократии Содружества. Самоназвание местной знати, шляхта, восходит к группе старонемецких слов, связанных и с семьей, и с народом, и с представлением об «ударе» или «атаке». Шляхтичи считали себя военной кастой, основанной на принципе исключительности и даже готовой претендовать на уникальный расовый или биологический статус. В этой благородной касте не так заметно проявлялись представления об отдельной элите или богатой аристократии, способные отличить шляхту от нижестоящих мелкопоместных дворян. А кроме того, в шляхте господствовало ярко выраженное чувство равенства. К середине XVI века она составляла примерно десятую часть населения и владела, вероятно, 60 % земель Содружества. Законные и финансовые привилегии шляхтичей возросли даже во время их экономического упадка, и они не медлили, когда требовалось либо защитить эти привилегии, либо оправдать любую несправедливость, которую им чинили в Содружестве, на основе правового института конституционных вооруженных сил, известных как «конфедерация». Польская монархия не могла пренебречь этим официальным правом знати на сопротивление. Со временем шляхта начала избирать польских королей и могла во многом влиять на Польский сейм, устраивая обструкции. Если аристократ из Содружества решал защитить определенную религиозную группу, никакая внешняя сила не могла ничего с этим поделать – и так было на протяжении всей Реформации [50].

Благодаря этому в Польше и Литве и в дальнейшем происходили одни из самых разнообразных и интересных событий в плане развития местных религий в Европе тех времен. За целый век Ягеллоны так и не склонились ни к одному из многих течений протестантизма в их владениях, но и не поддержали – разве что пассивно – старую Церковь в ее деликатных попытках соблюсти свои интересы в Содружестве. Сигизмунд I и его грозная жена, миланская принцесса Бона Сфорца, лично противились новым доктринам. Но находились и восторженные покровители гуманистической образованности и литературы, часто выступавшие на стороне реформаторов и их учения. Однажды Сигизмунд саркастично заметил, обращаясь к Иоганну Экку: «Прошу вас, милостивый господин, позвольте мне быть королем и агнцев, и козлищ». Сигизмунд II Август, сын Сигизмунда I, человек проницательный и склонный к размышлениям, был избран королем еще в правление отца и с 1529 года властвовал как великий князь литовский. К протестантам в своих владениях он относился благосклоннее, чем его отец, видя, что они опираются на горожан и литовцев – и создают полезный противовес к притязаниям некоторых баронов и католических епископов Вильно (Вильнюса); он провозгласил, что будет «королем над людьми, а не над их совестью» [51]. За время его долгого правления (Сигизмунд II унаследовал отцовский престол в 1548 году, а умер в 1573-м) протестанты неизменно надеялись, что он открыто выразит поддержку их делу.

Во Франции евангелическим христианам было намного важнее завоевать симпатии монарха, поскольку французские короли, сменявшие друг друга, сделали многое, чтобы восстановить власть Валуа и эффективность центральной администрации – после разорительного вторжения англичан и гражданских войн XV века, – и продолжили укреплять эту мощь. Впрочем, король Франциск, следуя свои планам в отношении религии, ограничил право папы вмешиваться в дела королевства, подписав в 1516 году Болонский конкордат (гл. 1, с. 75). Во многом именно это побудило его не разрывать приемлемое и действенное соглашение с Римом. А кроме того, Франциска настраивала против реформаторов его мать, Луиза Савойская, проявившая себя сильным политиком в 1525 году, в дни своего недолгого регентства, когда Франциск, потерпев поражение в битве при Павии, попал в плен к императору Карлу V. Тем временем консервативные богословы и юристы в Париже наложили полный запрет на публикацию во Франции Библий на родном языке – таким был трагический финал благочестивого торгового дела, успевшего стать достойной отраслью книгопечатания, поставленного на службу официальной Церкви. Так, по иронии судьбы, печать французских Библий на следующие четыре десятилетия оказалась в руках евангелических христиан – нелегалов или изгнанников [52].