Ренессанс XII века

Из двух главных философов Древнего мира симпатии Средневековья были скорее на стороне Аристотеля, чем Платона. Эпоха, стремившаяся во что бы то ни стало примирить своих авторитетов, нашла бы утешение в тех современных писателях, которые минимизируют различия между ними и напоминают нам, что Аристотель временами бывает вполне платоническим. Тем не менее они не одно и то же, и предпочтение Средневековья сознательно отдавалось Аристотелю. Гиббон утверждал, что арабы приняли философию Стагирита[200], потому что она была «одинаково понятна или одинаково неясна для читателей всех эпох», в то время как «Платон писал для афинян, и его аллегорический гений слишком тесно связан с языком и религией Греции»[201]; но это еще не вся история. Вероятно, сказать, что средневековый ум имел естественную тягу к Аристотелю, поскольку этот ум был рано сформирован аристотелевской логикой Боэция, было бы уходом от ответа на вопрос, но верно то, что более поздние века с жадностью обратились к диалектике Аристотеля и встроили себя в рамки его мысли. Дискурсивный метод Платона, позволявший его уму свободно играть предметом в форме диалога, так и не смог полностью прижиться в Средние века. В единственном широко известном тогда произведении Платона, «Тимее», содержится относительно мало диалогов. Аристотель же, благодаря своему лаконичному, четкому и систематичному стилю изложения, пришелся по вкусу эпохе, которая любила наставления и учебники и находила их под именем Аристотеля почти во всех областях философии и науки. «Отец учебников» без труда превратился в «прадеда толкователей» – так естественно его произведения поддавались изложению, комментированию и толкованию. Более того, он пришел через арабов: был истолкован их комментаторами и превознесен философами. В эпоху немногочисленных авторитетов он отвечал за большую и высшую часть знаний, легко превосходя всех остальных. Неудивительно, что Аристотель так рано стал «князем философов», «учителем тех, кто знает»[202].

Тем не менее тонкая струйка платонизма проходит через все Средние века, иногда расширяясь в недолговечные школы, и так случилось, что наиболее активный период средневекового платонизма приходится на XII век. Не то чтобы эта эпоха внесла значительные дополнения в корпус доступной платонической литературы. Например, переводы «Менона» и «Федона», сделанные Аристиппом из Катании около 1156 года, не имели большого влияния, несмотря на то, что сохранилось около дюжины рукописей и единственным другим платоновским диалогом, непосредственно доступным тогда Западу, был «Тимей» или, скорее, его первые 53 главы в переводе Халкидия IV века с сопровождающими его комментариями. Знакомство с Платоном было в основном косвенным, через Цицерона, Боэция, Макробия, Апулея и Августина, а в последние годы века – через переводы с арабского кое-каких неоплатонических сочинений. Хотя о нем всегда упоминают с большим уважением, в Средние века Платону не везло, и все потому, что он не был непосредственно доступен. Эта эпоха ничего не знала о Платоне-писателе и очень мало знала о Сократе-человеке. В то время как Ансельм Кентерберийский имел определенное духовное родство с Платоном, платонический идеализм XII века был представлен главным образом Шартрской школой. Ее главными платониками были Бернард и Теодорих Шартрские, Гильом Коншский и Жильбер Порретанский. К ним можно также отнести таких писателей, как Аделард Батский, Бернард Сильвестр и Герман Каринтийский, последний ученик Теодориха Шартрского, а также авторов некоторых анонимных трактатов по космологии. Бернарда Шартрского, чьи труды утеряны, Иоанн Солсберийский называет самым совершенным платоником своего времени. Он развивает учение о вечных идеях, из которых происходят «рожденные формы» (forme native), вместе с материей они формировали мир преходящих вещей, причем материя рассматривалась как изначальная и хаотическая субстанция, описанная в «Тимее». Космология «Тимея» также явственно проявляется в описании Сотворения мира в трактате «О шести днях творения» Теодориха Шартрского. Но такие доктрины исчезают в течение столетия, предшествовавшего триумфу аристотелевской физики. На самом деле, высокая репутация Платона в XII веке, когда Абеляр называет его «величайшим из философов» (maximus omnium philosophorum), отчасти была обусловлена повсеместным незнанием Аристотеля, известного тогда только в качестве диалектика, и влияние Платона затем быстро ослабевает перед универсальным гением, обнаруженным в результате полного возрождения работ Аристотеля.