Ренессанс XII века

Humor letalisCrebro me vulnerat,Meisque malisDolores aggregat.

Злою молвоюВ сердце угрызаюсь,Смертной тоскою,Раненый, терзаюсь[129].

В другой песне неприкрытый реализм последствий измены предваряется апострофой о любви и весне:

Tempus instat floridum,Cantus crescit avium,Tellus dat solatium.Eia, qualiaSunt amoris gaudia!

Наступает время цветения,Птиц разрастается пение,Дает нам земля утешение.До чего ж чудныРадости любви!

Наслаждение любовью, молодостью и весной, радость открытого пути, скитаний и беззаботного существования, восхищение простой жизнью – этим духом пронизана поэзия вагантов. Ее взгляд на жизнь откровенно языческий, полный скорее наслаждения этим миром, чем аскетическим предвкушением грядущего. Это связывает вагантов с античными поэтами даже больше, чем заимствованная мифология и обилие цитат из Овидия. Если их классические одежды были тонки, то их духовное облачение было еще тоньше – сквозь все это был виден обычный человек. Был ли этот человек из народа или из школы – на этом рассуждении нам нет нужды останавливаться. В конце концов, нерелигиозная поэзия вагантов легко становилась антирелигиозной и кощунственной.

Средние века были золотым веком пародии, и многие из лучших пародий относятся к XII веку. При наличии материала, необходимого литературного мастерства и при отсутствии слепого благоговения любая эпоха может создавать хорошие пародии. В XII веке эти условия сошлись необычайным образом. И прозаическая, и стихотворная пародия опиралась на ограниченный круг источников – Вульгату, тексты и музыку литургии, каноническое право и учебники свободных искусств. К такому уровню дерзости даже современный читатель бывает попросту не готов. Нигде более так сильно не проявились язвительное остроумие и озорство вагантов. Их часто обвиняли в том, что они нарушали ход службы непристойными словами, которые пели на мессе. Но разве «исповедь», завершающаяся исполнением молитвы о божественном помиловании грешника, – это не шедевр вагантов? Разве одна из их самых пылких песен о земной любви не начинается с апостольского прославления любви небесной: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими…»?[130] Одна из их просительных песен начинается так:

Ecce homoSine domo.

Се человекБез крова.

Выходит, что весь замысел «ордена Голиаса» – это пародия на монашеские ордена. Ничто не было настолько священным, чтобы стать исключением, – ни Евангелия, ни канон мессы, ни самые торжественные гимны, ни даже Символ веры или молитва Господня. В гимне Пресвятой Деве «Слово благое и приятное» (Verbum bonum et suave) становится «вином благим и приятным» (Vinum bonum et suave). Другой питейный отрывок был составлен путем изменения второй и последующих строк гимна заутренней службы, так что в итоге получалось:

Iam lucis orto sidereStatim oportet bibere,Bibamus nunc egregieEt rebibamus hodie.

С первыми солнца лучамиДо́лжно напиться с друзьями,Вусмерть буду я пьян,Но снова наполню стакан.

Появились длинная «Месса игроков» и «Месса пьяниц», где в тексте проповеди pastores (пастыри) заменили на potatores (пьянчуги). Существовало и эротическое изложение латинской грамматики. У нас есть переложенный на стихи протокол Ремирмонского собора около 1150 года, где монахини под председательством «кардиналов» собираются, чтобы послушать Евангелие от Овидия. Тот же дух насмешки мы встречаем на студенческих кутежах или в гротескных скульптурах, украшающих здания храмов. Одна из остроумнейших пародий, язык которой насыщен библейскими реминисценциями, – это Евангелие от Марки Серебра, древнейшая версия которого относится к этому времени: