Ренессанс XII века

Рукописей Ливия сохранилось больше, но свидетельств их реального использования почти так же мало. В XI веке с ними, по-видимому, работал Ламберт Герсфельдский, но даже сам Иоанн Солсберийский в XII веке, лучший ученый-классик того времени, знал о Ливии только из вторых рук. «Потерянные декады», печалившие гуманистов, уже были утеряны к этому моменту и до сих пор остаются таковыми, несмотря на все усилия Мартино-Фаско и ежедневной прессы[148]. Имя Ливия регулярно встречалось в средневековых списках античных авторов, но оставалось лишь именем даже тогда, когда Данте писал, что Ливий «безошибочен» (Livio che non erra). Что-то от ощущения римского прошлого, заимствованное у Ливия, все-таки появляется в трактате Данте «Монархия», но впервые увлеченность Ливием заметна у Риенцо и Поджо. Между «безошибочным» Ливием Данте и «Рассуждениями о первой декаде Тита Ливия» Макиавелли лежат два столетия гуманизма.

XII веку также были известны Цезарь, Саллюстий и Светоний, но их влияние оставалось незначительным. Рукописи Цезаря встречались редко и были знакомы совсем немногим историкам. Саллюстия, «образчика стиля для историков IX и X веков», можно обнаружить у Адама Бременского и позднее у Рахвина, но все же, если не считать тех отрывков из «Катилины» и «Югуртинской войны», которые включены в «Деяния графов Анжу», в XII веке едва ли ориентировались на этого автора. Переписывали в XII веке и Светония, которого особенно любил цитировать Иоанн Солсберийский, но, начиная с «Жизни Карла Великого» Эйнхарда, никто так и не сумел превзойти этого несравненного подражателя, хотя средневековые биографы редко следовали классическим образцам. По-настоящему восхищали позднеримский и средневековый мир пересказчики: популярность Флора, Юстина и Евтропия была не меньшей, чем у авторов сборников и компиляций в других областях знаний, таких как Солин. Иными словами, Средневековье мало заботилось о форме римских сочинений и не имело того взгляда на мир, который был присущ древней исторической литературе; и когда, как в XII веке, происходило некоторое возрождение чувства формы, люди предпочитали заимствовать лишь отдельные фразы из творчества римских поэтов. Так, Сугерий в своих прозаических биографиях французских королей подражает Лукану, а не Светонию. Более того, классическая историография находилась под сильным влиянием классической риторики, особенно ораторского искусства, а значит, сама ее основа исчезла из средневековой жизни. И если средневековые историки по-прежнему оправдывали себя на древний лад как наставники в морали, то их цель состояла уже не в том, чтобы превозносить патриотизм и гражданскую мораль, как в блестящем предисловии Ливия, а в том, чтобы указать путь к другому, лучшему миру. «Мы написали все – как хорошее, так и плохое, – говорит англосаксонский хронист в заключение своего очерка о Вильгельме Завоевателе, – чтобы добродетельные люди могли следовать за добром, избегать зла и идти путем, ведущим в Царство Небесное»[149].