Реорганизованная преступность. Мафия и антимафия в постсоветской Грузии

Подчеркивая организационные факторы, некоторые ученые перешли подобным образом от понятия «организованная преступность» к понятию «организующая преступность», когда организация преступной деятельности рассматривается как рискованный обратимый процесс, обусловленный постоянной незащищенностью и неопределенностью и изменяющийся в этих условиях [Block 1980; Southerland, Potter 1993; Mclllwain 1999,2001; Morselli 2008]. Настоящее исследование демонстрирует, что в действительности организованная преступность может быть плохо адаптирована к реальности и дезорганизована, а потому совсем не так широко распространена и сильна, как это изображается в средствах массовой информации [Woodiwiss, Hobbs 2009]. Подход к рассматриваемому явлению как к «организованной преступности» хотя и не делает особого акцента на сопротивляемости давлению извне как таковому, примечателен тем, что показывает, каким образом организованные преступные сети могут оказаться уязвимыми и способными подвергнуться разрушению, хотя и не обязательно уничтожению.

Другие исследования выходят за рамки взгляда сверху вниз, рассматривающего государственные подходы, или снизу вверх, изучающего организационные вопросы, и занимаются макроуровнем, учитывая такие его переменные, как структурирование международных криминальных рынков или природа переходных периодов в политике. Чжан и Чинь [Zhang, Chin 2003] предполагают, что китайские триады пришли в упадок, поскольку наиболее прибыльная деятельность, такая как контрабанда героина и людей из Азии в США и Европу, не выгодна хорошо структурированной и заметной преступной организации, поскольку связана с короткими цепочками возникающих и исчезающих двухэлементных отношений. Такой рынок трудно монополизировать и принуждать к повиновению, поэтому по сравнению с другими сообществами преступников, не имевших четкой групповой криминальной идентификации, триады имели «структурный недостаток». Купатадзе [Kupatadze 2012] в своем исследовании последствий политических перемен и организованной преступности в Грузии, Кыргызстане и на Украине утверждает, что при переходе от одного политического режима к другому на организованную преступность влияют местные факторы. К таким факторам относятся единство приходящих к власти партий, постепенность характера перехода, а также уровень и устойчивость активности гражданского общества. Все это влияет на возможности организованной преступности в этих трех постсоветских странах влиять на политические процессы и минимизировать тем самым последствия государственного давления.

При объяснении причин кризисов мафии основное внимание уделяется правоохранительным органам, управлению, политическим процессам и, в некоторых случаях, структуре криминальных рынков и организационным изменениям в рамках самой организованной преступности. Понятие устойчивости обсуждается редко, хотя отсутствие этого качества должно подразумеваться, по крайней мере, в любом обсуждении кризиса, связанного с давлением со стороны государства или с обусловленной внешними обстоятельствами системной нагрузкой. Например, Чжан и Чинь [Zhang, Chin 2003] в своей работе, посвященной рассмотрению «структурного дефицита», утверждают, что триады были просто неспособны воспользоваться новыми рыночными возможностями в области контрабанды людей и героина и поэтому уступили конкурентам и оказались под угрозой банкротства. Это предполагает, что они не были устойчивы к изменениям на криминальных рынках и не могли к этим изменениям адаптироваться, для того чтобы на этих рынках выжить. Однако недостаточно просто констатировать, что структура триад была несовершенной. Структура может меняться, поэтому в данном случае вопрос состоит в том, изменилась ли она, а если нет, то почему? Кроме того, почему борьба итальянского государства с «Коза ностра» увенчалась успехом, несмотря на высокий уровень сопротивления последней? И чем объясняется провал тотальной атаки вооруженного до зубов мексиканского государства на наркокартели? Является ли такое различие просто вопросом политики? Что можно сказать о внутренней прочности вовлеченных групп? Если мы распространим наши рассуждения на повстанческие движения и партизанские группы всего мира, то колумбийские, чеченские, баскские, уйгурские, тамильские и североирландские сепаратисты и повстанцы явятся примером организаций, в одинаковой степени применяющих насилие, однако имеющих чрезвычайно разную устойчивость к системному стрессу и государственному давлению.